Но я ведь никогда не убивала. И не хочу. Почему я должна его убивать? Он, вообще-то, неплохой. Он любит меня. Может, правда, и не любит. Просто вожделеет — но и это немало. Мне какая разница — вожделеет или любит, — если он платит за все. Никто никого не любит. Только говорят: «Люблю, люблю», а перепихнулись — и с плеч долой. Такая пьеса — ничего не поделаешь. Все расписано — я стреляю, ты умираешь. Может, раньше времени? Нет еще никакого Ротшильда. Жми курок, стерва гулящая, подстилка рода человеческого, шлюха расфуфыренная, жми курок!

Бах, какой ужас, все заволокло дымом.

Ранним июльским утром Дега зашел в балетную школу Парижской оперы повидаться с Викторин и договориться, чтобы та позировала ему для новой картины.

— Очень рада, Эдгар, что вы наконец решились. А то все этюды, этюды… Я видела вашу последнюю работу «В кафе Новые Афины». Если бы там за столиком сидела я, а не анемичная Эллен Андре[47], все получилось бы значительно интересней. Хотя ладно, что об этом говорить, дело сделано. А сейчас пойдемте лучше к вам. Я хочу выглядеть на портрете зажигательной. Как вы сейчас рисуете — в пачке, в балетках, в теплых гамашах, — получается, конечно, довольно точно, но сердце не трогает, прохладная аптечная живопись. Попробуйте писать то же, что обычно, но чтобы я была раздетой. Вас это не волнует? А вы попробуйте.

Они пришли в мастерскую Дега. Викторин сняла с себя все, кроме колье и сережек. Встала в ту же позу, что на этюдах: принялась завязывала банты балетки на левой ноге.

— Подойдите, подойдите, милый, не бойтесь, я не собираюсь вас соблазнять. Не предлагаю посетить мой молочный рынок. Просто коснитесь пальцами chatte[48]. Да не отдергивайте вы руку! Надо проникнуться ощущением, принять влагу и теплоту, почувствовать уют этого места. Здесь все рождается, все живое начинается здесь — и радость, и любовь, и жизнь, — неужели вы об этом забыли? Разве вы не знаете картину Курбе, которую до сих пор не разрешают выставлять? Да, «Происхождение мира»[49]. А теперь потрогайте соски — чувствуете, как они твердеют под вашими пальцами?

— Простите, Викторин, я свое уже отгулял. Мне этого совсем не нужно — суета, мельтешение и пустые хлопоты. Так спокойно жить без женщин: ни беготни, ни забот, ни обязательств. Не обижайтесь, пожалуйста. Это не потому, что вы не хороши. Вы очень хороши и знаете себе цену.

— Даже и не думаю обижаться. Женщине, если она намерена добиться мужчины, который даст ей достойное место в жизни, необходимо придерживаться нескольких важных правил. Одно из них — не раздеваться самой.

Пусть мужчина ее разденет, если хочет быть с ней. Сейчас я раздевалась сама. Значит, вовсе не для близости. Больше ничего, Эдгар, объяснять не буду, и так слишком многое сказала. «Много узнаешь — скоро станешь старым», как говорил один мой прежний поклонник, чиновник российского посольства. По мне такая дружба, как у нас с вами, гораздо лучше, чем интимная близость. Чистая дружба. Просто я хотела, чтобы у вас было чуть больше эмоций, чтобы мое изображение на ваших картинах не оставляло зрителя равнодушным, чтобы на холсте отразились переживания художника. А то получается… Как бы это сказать? Очень красиво, эффектно, но слишком стерильно, что ли.

— Знаете что, Викторин. Надо вас познакомить с Императором Эдуардом — моим другом Эдуардом Мане. Он видел вас на одном из моих пастельных набросков и сказал, что хотел бы «поработать с этой натурщицей». Я думаю, это как раз то, что вам надо, Эдуард — просто буря и натиск. Море огня. Каждый день влюбляется в новую девушку. Только боюсь, что с ним у вас не получится сохранить невинные отношения. Он находит новую модель, пишет ее портрет, а потом получает свое и бросает. Одноразовые натурщицы.

— Нет, я не из тех, кого так легко бросить. Оставляют тех, от кого получили, что хотят, а я не собираюсь спать с художниками, дающими мне работу. Никогда не слышала о месье Мане. Он выставляется в Салоне?

— Выставляется, но не слишком часто.

— Вы обещали познакомить меня с промышленником из Марселя. А еще лучше, если бы представили меня самому барону де Ротшильду.

— Всему свое время, дорогая. Мы ведь говорили о живописи.

— Хорошо, давайте встретимся с этим Эдуардом. Он хороший художник?

— Лучше не бывает. Пророк живописи, новый Леонардо. Когда-нибудь его имя войдет в учебники по истории живописи.

— Пророк, новый Леонардо? Вы не шутите, Эдгар? Вот и отлично, пусть он прославит меня. Я хочу, чтобы обо мне говорили: «Вот идет Викторин Мёран, натурщица самого Мане».

Луна, взобравшись на свое уютное ложе, лениво поглядывала вниз.

Толстый, коротенький танцмейстер строго наблюдал, как сокурсницы Викторин Мёран под музыку вялого ноктюрна Шопена отрабатывали простейшие балетные па, плие и батманы. Скрипач самозабвенно зевал, казалось, он вот-вот упадет со стула и уснет. Где-то в углу фальшиво тренькало фортепьяно. Матери девушек устроились на откидных креслах; кутались в облезлые шали, чтобы справиться с незаметно подкравшимся вечерним холодом, сплетничали, перемывали косточки лореткам и их богатым покровителям, обсуждали светские скандалы и слухи о возвышении и падении известных куртизанок, которые заканчивали свою карьеру, как правило, обычными уличными проститутками. Но Викторин отнюдь не собиралась следовать этой нисходящей спирали. Ей всего семнадцать, и у нее в запасе есть еще несколько очень хороших лет.

Она вышла в вестибюль и встала напротив прозрачного дверного полукруга. Где же Дега, неужели она опоздала? Нет, он был в том же углу, из которого обычно делал наброски для картин. Но на этот раз он был не один. Рядом стоял солидного вида господин, наблюдавший за девушками в мерцающем свете газовых ламп.

Викторин тронула рукой волосы, проверяя, все ли в порядке. Потянула вниз малиновое шелковое платье, чтобы оно плотнее сидело на ее ладной фигурке и чтобы декольте переместилось немного ниже для улучшения vue sur les sites[50], сделала глубокий вдох и распахнула двойные двери; полумрак зала прорезала полоса света.

Она приветствовала Дега быстрым поцелуем в обе щеки. Тот представил ее своему спутнику, и Викторин присела в очаровательном, многократно отрепетированном поклоне. Подняла голову и внимательно посмотрела прямо в глаза незнакомцу, выдержав взгляд несколько дольше, чем это допускалось нормами приличия. Матовый блеск цилиндра, сверкание золотой цепочки часов и красноватые отсветы добротных кожаных ботинок говорили о его состоятельности.

— Так вы тот самый барон де Ротшильд, о котором мне так много рассказывали? — она мило улыбнулась, протягивая руку.

— Да нет же, Викторин, это не банкир. Это художник Эдуард Мане! — засмеялся Дега. — Я уже говорил: ему хотелось бы, чтобы вы позировали для его картин.

Возникло секундное замешательство. Продолжая улыбаться, Викторин растерянно пробормотала, что рада знакомству, но проницательный Эдуард Мане почувствовал, что она обескуражена.

— Объясните, пожалуйста, что вас смутило? — спросил он. — Что-то не совсем так с парижскими художниками? Может, мы сделаны не из того теста? По вашему мнению, художнику не по карману купить хорошенькой девушке коляску и пару лошадей?

Светлые волосы, высокий лоб, проницательные сине-голубые глаза, осанка, неторопливая манера говорить и двигаться — Мане излучал уверенность и силу.

— Конечно, я буду рад, если вы согласитесь поработать со мной, — Эдуард достал визитку и небрежно написал свой адрес на обратной стороне. — Держу пари, вы никогда не видели таких необычных картин… Приходите в студию. Посмотрите мои работы и решите, — он внимательно наблюдал за ее лицом. — Я хорошо плачу натурщицам.