Итальянцы назвали бы это бураской… Женская бураска!

Герман в ответ бормотал что-то невнятное, типа того, что он принимает ее именно такой, сложной, интересной, противоречивой и неоднозначной, что ее прелесть в том, что она держится одинаково в любой ситуации, независимо от обстоятельств и окружения, ни под кого не подделываясь, что всегда остается непосредственной и естественной…

Опустив глаза, в номер вошла Рената. «А девушка ничего, миловидная, — отметил про себя Герман. — Только совсем уж крошечная».

— Доброе утро, Рената, как ты себя чувствуешь? — Ана одарила горничную бесподобной улыбкой. — Заходи позже, номер можно убрать и потом. Герман, дай мне сто баксов. Мы очень благодарны, милая, за твою работу, — сказала она и царским жестом вручила горничной зеленую купюру.

Герман внезапно осознал, что в подобном положении не раз оказывалась его героиня, юная Викторин, и, глядя вслед Ренате, по-настоящему ужаснулся своему неожиданно бездушному спокойствию и жестокому безразличию.

Я — Весы, ты — Лев. Доброе утро, дорогой!

Я — Лев, ты — Весы. Я — огонь, ты — ветер. Ветер раздувает пламя, дает жизнь огню. Огонь согревает ветер. Ветру хорошо рядом с огнем. Но он все равно улетит в поисках новых костров в ночи.

Огонь разгорается, он счастлив, он живет, пока рядом с ним ветер. Это счастье с примесью грусти. Огонь знает, что его счастье недолговечно. Так же и я — живу тобой, счастлив, ловлю каждое мгновение, пока ты со мной, дорогая.

Потому что я — огонь, а ты — ветер.

— Бернард Шоу сказал: «Постоянно будь с той, кого любишь, а иначе придется любить кого получится», — сказал Герман.

— Шоу был умным человеком, — ответила Ана.

— Думаю о тебе, вспоминаю лучшие минуты. Мечтаю поскорей приехать к тебе и наряжать как куколку.

— Я тоже тебя вспоминаю. Каждое утро, когда кладу сахар в кофе из прекрасной сахарницы, которую ты мне подарил. Приезжай, это было бы чудесно. Жду тебя и мечтаю вместе с тобой пойти в наш любимый бар.

Мы провели вместе две ночи и полтора дня… Думал, надышусь тобой. Наговорюсь. Все обсудим. Думал, будет столько времени, чтобы держать тебя за руку, обнимать, целовать, без конца говорить ласковые слова. Хотел насмотреться на тебя вдосталь, запомнить милые моему сердцу глаза, улыбку, руки… Вроде и спали мало… А все равно времени не хватило. Все хорошее быстро кончается.

Буду посылать тебе слова любви… Они обязательно дойдут через пространство и время. Мне кажется, они долго еще будут лететь к тебе. После сегодняшнего дня, после завтрашнего, через месяц, через год. Будут лететь даже тогда, когда меня не будет.

Когда-нибудь ты снова их услышишь. Они придут из ниоткуда. И ты узнаешь мой голос: «Благословляю тебя, благословляю каждую минуту, которую был с тобой, каждый твой взгляд и каждое прикосновение. Праздник моего сердца, мой маленький рай, единственное место на земле, где я, наверное, только и могу быть счастлив…»

Прошло полтора дня и две ночи. А я ничего так и не успел…

Прости.

А потом опять была гостиница, вечерние огни за окном, шум жизни, синкопа московского безумия.

Максим и Вера ужинали за соседним столиком. Вначале Ана с Германом угостили их вином. Потом угостили они. Потом две пары соединили столики. Вера была симпатичной, пухленькой, Максим — довольно обычным, можно сказать, никаким. Он сразу стал рассказывать Герману, что у него была жена и ребенок, но они с женой расстались. А сейчас он встречается с Верой, уже три месяца живет с ней и не знает, как поступить. Сделать ей предложение? А если опять все будет неудачно? «Почему Ана так легко сходится с первыми встречными? — подумал Герман. — Наверное, они неплохие ребята, но что она в них нашла?» Потом Ана решила позвать новых знакомых в их с Германом любимый ночной бар. Тусовались у барной стойки, за стол не садились. Герман, как всегда, пил безалкогольное. Ана была уже совсем бледная, ее качало, язык заплетался. Всем рассказывала, как Герман ее любит, и хвасталась, что он известный писатель. У Германа с собой было несколько своих книг. Ана заставила его подписать и подарить книги, поначалу — Максиму с Верой, потом двум симпатичным барменам за стойкой. Ана с Верой постоянно бегали на улицу курить. Потом Ана заговорила с иностранцем и предложила ему выйти покурить. Герман отметил, как мужчина испуганно смотрел на высокую русскую, которая явно была не в себе. Он наверняка решил, что русская приглашает его наверх, в номер. Ответил осторожно: «Nо, no, it's impossible. I am not alone».

— Может быть, уже пойдем, Ана? — осторожно спросил Герман. — Тебе будет плохо.

Она согласилась:

— Ребята, вы с нами? Гостиница напротив. Там продолжим. Вон наш отель, видите? Идем, идем, Вера.

Пока шли по переходу, Максим куда-то пропал. При входе в Националь Вера забеспокоилась.

— Не волнуйся, Вера. В случае чего — вызовем такси и отправим тебя домой, верно, Герман?

Поднялись в номер. Ана с Верой закурили. Герман достал из мини-бара вино. Ана задумчиво расстегнула платье на пышной груди Веры.

— Как хорошо, Верочка, что ты пришла. Пойдем в душ. Герман, попроси, чтобы принесли еще один халат.

Девушки пошли в душевую, которая оказалась очень большой. Они уселись на полу и поливали себя ручным душем. Потом затащили туда Германа.

— Раздевайся, Герман, иди сюда, посиди с нами, втроем теплей. Только не приставай.

Ана ласкала грудь Веры. Вера закатила глаза.

— Герман, поцелуй Верочке спину.

Вечер качал провода и луну над Москвой, фонари дробили свет, как лед для виски.

Веру ночью отправили домой на такси — без сцен прощания. А наутро — обычная пантомима раскаяния, слегка окрашенная незамысловатым текстом:

— Не спрашивай меня, Герман, почему я сделала это! Зачем напоминать о вчерашнем? Мне неудобно. И потом ты сам виноват — приезжаешь так редко! Вот я и сорвалась.

«Женщины — умелые манипуляторы, в ход идут долг, вина, требование непременной мужественности партнера, — подумал Герман. — Вижу эти их милые хитрости. Она права: я сам виноват, надо было вовремя остановить безобразие. Но по привычке все себе прощаю, а Ану… Принимаю ее такой, поздно ей меняться. Да она и не изменится».

Есть «хорошие» девочки и «плохие». Жизнь «хороших» подчиняется каким-то правилам. Собственные желания при этом не только не учитываются, но иногда и не осознаются. «Плохие» девочки — они такие же, как и «хорошие», только изменившие правила.

«Хорошие» считают, что секс на первом свидании или даже секс до брака — это плохо и так делать нельзя. Они так не сделают, потому что «хорошие». Правда, таких все меньше и меньше, может, и нет уже. «Плохие» же, наоборот, однажды решив, что секс на первом свидании — это правильно и даже клево, всегда будут поступать именно так. Собственные желания и предпочтения не осознаются в обоих случаях. У «хорошей» все зависит от мнения, например, мамы. «Плохая» тоже зависит — от мнения подруг, каких-то мужчин или круга по интересам, где считается, что быть «плохой» — это круто и гораздо интереснее, чем быть «хорошей». Между «хорошими» и «плохими» нет принципиальной разницы. Одни спят с теми, с кем спать правильно или «уже можно», потому что это «хорошо», другие — с кем придется, потому что это «плохо».

Но есть третья категория — девочки, которые делают, что хотят. Их можно назвать опасными, потому что ими почти невозможно управлять. Они осознают свои желания, у них нет табу, они не обязательно реализуют свои порывы, но понимают их и принимают.

Могут переспать на первом свидании или вообще c первым встречным, потому что хочется. Но могут хранить верность избраннику долгие годы, тоже потому, что хотят этого. Живут в браке не потому, что это правильно, выгодно и удобно, а потому, что желают именно этого, потому что каждый день делают свой осознанный выбор быть с этим вот конкретным человеком, а не с кем-то другим.