«„Буду рада“, — непроизвольно повторил Герман, вспоминая обычный рефрен их прощаний. — „Царица“ милостивейше дает согласие на встречу — сколько в этой позе холодной отстраненности и равнодушия!»

Нет, Герман, наверное, не смог бы жить с этой женщиной. Праздник — да! Но каждый день быть рядом — совсем другое дело. «Другой чайник с рыбой», как говорят англичане.

Весну сменяло лето, за ним шли осень и зима, их встречи были похожи на сериал.

— Ты кого-нибудь любила, Ана? Хотя нет, ты никого не любила.

— Неправда, неправда, ты не знаешь, что я пережила.

И вновь следовали рассказ о человеке, с которым у них возникло взаимное притяжение, и рассуждения о каких-то силах, которые помешали им соединиться. Злые силы, и она не смогла пробиться через их заслон. Герман отчетливо помнит тот рассказ. Тогда, в первый раз, она, видимо, точно описала ситуацию. Ничего не было — ни любви, ни переживаний. Наговорено, надумано. Заслон для самой себя, легенда, в которую, возможно, она уже и сама поверила.

И отношения с ним. Это все так… Ширма. Удобно, выгодно, бесконфликтно. С его стороны ни ревности, ни претензий — цветы, подарки, поездки. Все, что за пределами этого, — молчание, тишина и полная темнота.

Двойная мораль, двойная жизнь.

Ночью вдруг эсэмэски пикают на телефоне Аны. Она отстукивает ответы, не обращая внимания на то, что рядом в постели Герман. Обычно Ана впадала в бешенство, если кто-то звонил или писал ей поздно вечером или ранним утром — а ведь это была ночь! Герман мысленно возвращался к своему вопросу: в чем причина их холодных, необъяснимо отчужденных встреч? Если он не нужен Ане, почему бы ей не отправиться в теплые края с тем, кто нужен? Не особо берут, что ли? Проскальзывали у Аны и такие заявления: «Ты думаешь, мне не с кем поехать? Мне есть с кем поехать!»

Неумная бравада и фальшь. А сплетни… расстались они с Леней, не расстались. Все это случилось так давно, но Герману до сих пор неприятно об этом вспоминать. Зачем он перемалывает ненужные мысли и старые переживания? Он ведь сам дал Ане свободу. Ревновать — не в его правилах, ниже его достоинства, но подлые сомнения сами собой вползали в голову, отравляли душу ядовитыми миазмами, напоминая о необъяснимых нестыковках, о неприятных моментах…

Тогда, еще до отъезда Аны в Америку, Герман чувствовал себя запряженным в ее легкую повозку (эгоистка — так называлась одноместная повозка в девятнадцатом веке, интересное название!). Звонил по два-три раза в день. И, когда слышал ее голос, внутри него вновь что-то просыпалось. Что? Тепло, нежность… Наверное, это и есть любовь. Хотелось жить, говорить этой женщине особенные слова, которыми не бросаются, — ничего не придумывая, от сердца, от души, — чувствовать, как она тает от звуков его голоса и, прерывая Германа, шепчет в трубку: «Спасибо, Гера, спасибо, дорогой! Обнимаю тебя, целую. Много, много раз целую. Спасибо тебе, милый. Я тоже рада тебя слышать. Пусть у моего милого все будет хорошо».

Она могла и сама позвонить: «Скучаю по тебе, Герман. Приезжай скорей. Конечно, ты можешь у меня остановиться — не обязательно в гостинице, мы же близкие люди».

Со временем их отношения стали ровнее. Герман успокаивался. Появилась некая иллюзия стабильности. Он часто возвращался к мысли о том, нужно ли ему поддерживать это нелепое положение, двусмысленное не только для него, но и для Аны. Надо бы ей о себе подумать, надо иметь личную жизнь, хорошо бы еще и обеспеченную, чтобы не ждать, когда кто-то выведет тебя в ресторан или отправит на курорт.

Герман старался звонить уже не каждый день, как раньше, а виделись они теперь совсем редко. Вначале Ана недоумевала, предъявляла претензии:

— Что-то случилось, почему за весь день ты ни разу не позвонил? Ну и что же, что выходной? А вдруг мне плохо? Неужели тебя не волнует, что со мной? Вчера была такая слабость, а мне все без конца звонят и звонят — по делам, конечно: Ана, то, Ана, это. Всем наплевать на выходной, Векшину — тоже. Разве я не могу иметь выходной? А тебе хоть бы что. Объясняй — не объясняй, ты все равно этого не понимаешь. У меня вчера не было сил подняться. И никого не оказалось рядом, кто бы поухаживал, принес еду, сварил кофе. Да и морально поддержал.

Потом она, видимо, что-то почувствовала и больше не спрашивала о причине его редких звонков.

Образ нимфы медленно размывался. Характер ее при этом изменялся почему-то в лучшую сторону, так, во всяком случае, казалось Герману. Тон разговоров был теперь неизменно доброжелательным, а их встречи в Москве становились все теплее и теплее. Исчезали обычные капризы, упреки, а потом Герман и Ана вообще забыли о былых конфликтах.

Но совершенно неожиданно, приемы манипулирования, характерные для Аны, стали появляться в поведении Леры. Откуда она взяла эти столь знакомые Герману командные нотки, необоснованные претензии и наезды? Раньше такого не было. Ему никак не избежать женских капризов и попыток манипулирования — их сумма по двум объектам его сердечных влечений должна, видимо, оставаться величиной постоянной.

Ана удалялась. Герман избегал поездок в Москву, и можно было подумать, что его чувство к ней постепенно угасает. Однако очень часто по телефону все внезапно возвращалось. В тот миг, когда Герман набирал знакомое сочетание цифр, ему казалось, что он отбывает некое «послушание», выполняя привычные манипуляции с телефонной трубкой, и ведет себя словно сомнамбула. Но начинался разговор, и он вновь открывал для себя скрытую, потаенную жизнь своего сердца. Аура ее женственности действовала на него безотказно, как надежный спусковой крючок. Все в нем тянулось к Ане, которая вновь и вновь становилась для него символом возрождения и новой жизни. Его чувства к ней в те времена напоминали постоянно умирающую и восстающую из пепла птицу Феникс.

Дремавшие цветы просыпались, раскрывали лепестки — это же Ана, ундина, которую он ждал столько лет, можно сказать — всю жизнь, и встретил наконец, и полюбил всем сердцем. Ане нравились чудесные мгновения, когда они открывались друг другу, она сразу улавливала этот его подъем, его особое настроение и чутко откликалась. Герман ощущал, как его слова вливают в Ану новые силы.

Это было тогда. Прошло целых два года с тех пор, как она покинула Москву, а он так и не проник в тайну ее необъяснимой и чарующей магии.

Если бы его спросили в тот момент, какие у них отношения, он с уверенностью ответил бы: нежная дружба. Конечно, Ана отвечала на его чувства. Ей нужна была хотя бы иллюзия преданности, поклонения, восхищения ее женственностью и красотой. Восхищение было. В какой-то степени была и преданность. Никогда Герман не отказывал ей в просьбах, иногда — и в серьезных. Ана не просила напрямую, говорила намеками, но он понимал их и охотно предлагал помощь.

Когда Ана решила лететь в Майами на собеседование в актерскую школу знаменитого мастера Ральфа Фишера, Герман поддержал ее и оплатил билет в оба конца. Он не принял всерьез ее решения, подумал только: «Очередная блажь!» Английский у нее хороший — пусть съездит, развеется, но все равно акцент подведет ее.

Ана вернулась окрыленной. Мастеру, похоже, она понравилась с первой встречи. Акцент, считает Фишер, легко устраним, надо походить на специальные фонетические курсы. Весной формируется новая группа, он пригласил Ану приехать в марте.

— Попробуй, — сказал Герман. — Если упустишь шанс, потом не простишь себе. Для начала я помогу, а дальше — выкарабкивайся сама.