Филипп разглядывал окружающий пейзаж в бинокль и указывал на каждую строящуюся виллу, называя имя владельца и источник его состояния.

— Эту виллу в неоготическом стиле строит месье Вайнер, фабрикант. В неоренессансном стиле — месье Григэр, банкир. А вот и неонормандский стиль. Вилла мадемуазель Мёран, моей прекрасной чародейки.

— Что ты сказал? — встрепенулась Викторин.

— Это твоя приморская вилла, любовь моя. Прямо рядом с моей.

Она увидела контуры строящегося массивного здания, развернутого фасадом к морю, и автоматически произнесла дежурную фразу:

— Вилла прекрасна, впрочем, как все, что ты делаешь.

— Не вижу всплеска радости. И вообще за весь день ты не произнесла ни слова. Что тебя беспокоит, дорогая? Может, нужны деньги?

— Нет, все в порядке, — ответила Викторин и повернулась к морю.

После встречи со своей матерью она не могла думать ни о чем другом. «Как ее там звали, Елизавета Сержент, что ли? Мадемуазель Сержант получается. Так все-таки Сержант или Королева Мабилль?»

— Боишься приема во дворце Тюильри? — продолжал допытываться Филипп. — Да, вся эта напыщенная официальность поначалу пугает.

— Нет. Я нисколько не волнуюсь.

— Ты не представляешь, какой скандал разразился между императором и Евгенией, когда я упрашивал их принять тебя при дворе, — сказал Филипп, щелкнув кнутом над головами лошадей. — Не самое приятное зрелище. Но наш маленький император твердо стоял на своем, и все закончилось хорошо. — Де Морни повернулся к Викторин. — Разве ты не рада?

— Да, да, очень рада, милый, — ответила она.

— Тогда что тебя беспокоит?

Должна ли она открыться сановному любовнику? Викторин знала: ему нет никакого дела до ее сомнений и страхов, кроме тех, что связаны с деньгами. В подобных случаях он быстро решал проблему, выписывая чек. Единственным человеком, который по-настоящему беспокоился за нее, был Эдуард Мане.

— Нет, меня ничего не беспокоит.

— Что ж, тогда нам лучше повернуть назад к железнодорожной станции. Надо выбрать платье, в котором ты предстанешь при дворе. Моя Викторин должна выглядеть обворожительно и утонченно, — продолжал де Морни.

Но она уже не слушала Филиппа, ее взгляд затуманился. Викторин видела себя копающейся в мусорных баках, в точности как и ее мать Елизавета Мёран, Королева Мабилль.

На следующее утро после представления во дворце Тюильри Викторин сидела перед большим зеркалом у туалетного столика. Ее отражение было озарено солнечным светом, пробивавшимся сквозь высокие застекленные французские двери.

Нет, она не просто любовница герцога де Морни (Викторин обмакнула пуховку в белую рисовую пудру), не просто муза Эдуарда Мане, изображенная на его скандальных картинах (два пальца погрузились в румяна и затонировали верхнюю часть щек), она теперь принята в высших слоях парижского общества.

Викторин выбрала небольшой горшочек с сурьмой и крошечной кистью провела тонкую линию вокруг каждого глаза. Несколько взмахов рукой — черная тушь на ресницы, красная помада на губы, — и картина завершена.

Красное и черное. Она вспомнила фразу, однажды сказанную Бодлером: «Красный и черный выражают жизнь, сверхъестественную и безмерную жизнь огня и земли». Шедевр Стендаля «Красное и черное» — одна из ее любимых книг. Викторин похожа на Сореля — прямо Жюльен Сорель в юбке. Но она не столь старомодна и сумеет избежать его ошибок. Все в открытую, и никаких сантиментов. Вам нужна моя любовь? Пожалуйста, но вы должны понимать — Викторин Мёран дорого стоит. И никаких тайн и интриг!

«Это невероятно — сирота из провинции представлена императору и императрице, — подумала она, разглядывая себя в зеркале. — Сирота из деревни! Хотя на самом деле у меня есть мать. И отец, кстати, тоже есть».

Викторин вопросительно взглянула на свое отражение.

Кто ее отец? Она изучающе рассматривала свои скулы, изящный нос и глаза с оттенком серебра, очаровавшие стольких мужчин. От кого ей достались эти глаза?

— Туанетта! — крикнула она. — Скажи конюху, пусть подготовит к выезду экипаж!

Она мчалась по парижским улицам, обгоняя ветер.

Викторин сидела напротив Елизаветы Мёран. Доктор Шарко согласился помочь ей провести этот деликатный разговор.

— Мадемуазель Елизавета, молодая особа хотела бы побеседовать с вами.

Женщина равнодушно взглянула на Викторин.

— Мы хотели бы поговорить о вашей малышке! — начал Шарко.

— Не знаю, ничего не знаю. Они не отвечают мне. Я написала им, отправила посыльного с письмом, но не получила ответа, — голос Елизаветы звучал подавленно.

— Кто отец малышки? — спросила Викторин.

Елизавета Мёран промолчала.

— Вы можете сказать нам, кто отец ребенка? — мягко произнес доктор.

— Никто не должен знать его имени. Это секрет. Однажды я называла его, причем именно вам, неужели вы забыли, Леонард? Это было на том рождественском балу, когда писатель, бельгийский граф и посол какой-то восточной страны буквально отталкивали друг друга, добиваясь возможности танцевать со мной. Леонард, мой друг, неужели вы ничего не помните?

Доктор Шарко повернулся к Викторин и пояснил:

— Для нее я — Леонард. По-видимому, доверенное лицо из ее прошлого.

Он повернулся к Елизавете:

— Так кто же отец ребенка, не могли бы вы сказать мне?

— Я никогда этого не скажу, — Королева приложила палец к губам.

Викторин и Шарко разочарованно переглянулись.

— Один из ваших любовников? — поинтересовался доктор.

— Он не должен знать, что у него есть дочь. Когда я сказала, что жду от него ребенка, он пришел в ярость, требовал, чтобы я избавилась от него. Я обещала, сказала, что непременно сделаю это, но солгала. Беременность была уже на большом сроке. Он вычеркнул меня из своей жизни. И больше я никогда его не видела.

— Как же его зовут? — настойчиво спросила Викторин.

— Что это за женщина?! — визгливо закричала Елизавета Мёран. — Мне она не нравится, Леонард. Почему вы разрешили ей прийти? Вы же знаете, я не выношу рядом с собой женщин, таких же красивых, как я. Прикажите ей уйти. Да уходите же вы наконец! — и она, глядя на Викторин, указала своим костлявым пальцем на дверь.

Шарко кивнул и предложил Викторин подождать в коридоре.

Дожидаясь доктора, Викторин задавалась одним вопросом: должна ли она испытывать дочерние чувства к этой женщине? Нет, Королева Мабилль была ей совсем чужой. Более того — какая-то часть сознания Викторин продолжала сомневаться в правдивости этой истории.

Наконец Шарко вышел из комнаты Елизаветы Мёран. Выражение его лица поразило Викторин.

— Она сказала вам что-нибудь?

Доктор кивнул.

— И что? Что же она сказала?

— Она отдала мне это, — он протянул листок со стихами, написанными размашистым мужским почерком.

— Боже мой, — вырвалось у Викторин.

— Не говорите никому, мадемуазель Мёран, — Шарко огляделся вокруг. — И этому человеку тоже не говорите. Уверен, что он ничего не знает. Рассказывать ему сейчас нет никакого смысла. Из того, что мне известно о нем, он, мягко говоря, мало годится на роль отца. Поверьте, вам лучше держать тайну вашего происхождения при себе.

— Но ведь необходимо убедиться, что он действительно мой отец. Я попрошу своего поверенного выяснить, правда ли это.

— Эдуард, Эдуард! — Викторин стучалась в дверь Эдуарда, отчаянно повторяя его имя. — Ты должен быть здесь. — Викторин прислонилась лбом к двери и зарыдала. — Эдуард!

В ее руке было письмо от поверенного. Ей нужен Эдуард. Она должна все рассказать ему! Она знает наконец, кто ее отец, ей необходимо немедленно поделиться этим секретом, сжигающим ее изнутри. Эдуард был единственным человеком, кому она хотела раскрыть тайну своего происхождения.

Никто не ответил; никто не открыл ей.

Викторин развернулась и стала осторожно спускаться по лестнице, держась за перила, слезы застилали ей глаза.