А сейчас она меня будто из своей жизни вычеркнула. Я захожу в комнату — она сидит в ноутбуке. Я говорю что-то — отвечает через полминуты. Я сажусь рядом — она поднимается и уходит. Я прихожу домой — раньше выбегала навстречу, а сейчас сидит с ногами на диване и даже головы не поднимает. И я ведь сам себе повторяю, что мне должно быть плевать.

Сам себе говорю: "Ну и пусть дуется. Ну и пусть бесится". А потом ловлю себя на том, что хожу за ней глазами по дому. Где она? Что делает? Почему долго не выходит? Почему молчит? Почему смотрит на меня так, будто я последний ублюдок на земле? И от этого самого себя хочется послать куда подальше.

Сейчас тоже сижу на кухне. Передо мной кофе стоит. Телефон в руках. Только я вообще не понимаю, что там на экране. Потому что уже минут десять слушаю шаги в коридоре.

Потом хлопает дверь. Потом снова шаги. Потом слышу короткое: "Господи..." и поднимаю голову. Оля буквально пролетает мимо меня. Лицо бледное, ладонь ко рту прижата. Я уже понимаю. Через секунду из ванной слышится то, что слышу уже который день подряд. И внутри у меня всё сжимается.

Потому что жалко.

Реально жалко.

Она потом выходит уставшая. Глаза злые. Волосы растрепались. Идет так, будто сил нет вообще. И меня это бесит еще сильнее, потому что я не хочу, чтобы мне было жалко. Не хочу. Потому что потом сразу другая мысль в голову лезет.

А если это не мой ребенок? Если я сейчас сижу и переживаю за чужого?

Если потом окажется, что я как последний идиот уже надумал себе то, чего нет? Я уже четвертый день сам себе повторяю одно и то же: нет. Не может быть. Скорее всего нет. Наверное нет.

А потом проходит минут пять, и я вспоминаю тесты на раковине. Пять штук. Пять, мать их, полосатых тестов. И внутри начинается уже другое.

А если мой?

Вот тут вообще дерьмо получится.

Потому что я ведь, наверное, всегда этого хотел. Даже смешно сейчас становится. Я столько лет бегал от семей, от разговоров про детей, от всех этих "давай попробуем", "давай жить вместе", "давай строить будущее".

А сейчас сижу и понимаю одну очень неприятную вещь. Я ведь всегда хотел сына. Или дочь. Да вообще плевать. Просто ребенка. Своего.

Чтобы игрушки валялись по дому. Чтобы кто-то носился по участку. Чтобы потом на плечах катать. Чтобы кто-то мелкий бежал ко мне и орал:

Папа приехал!

Я ведь иногда реально об этом думал. Редко. Где-то глубоко. Не признавался даже себе. Но думал. Просто жизнь складывалась так, что каждый раз всё летело к чертям.

Дверь ванной открывается, и я сразу поднимаю голову. Она выходит, идет к холодильнику и даже не смотрит в мою сторону. Стоит. Смотрит внутрь. Закрывает. Потом снова открывает. Берет банку соленых огурцов и долго держит ее в руках.

Я хмурюсь.

— Что хочешь? Сладкого может или огурцов соленых?

Она даже голову не поворачивает.

— Время хочу назад отмотать. Чтобы тебя не знать.

И проходит мимо.

Вот вроде ничего такого. Не кричит. Не устраивает истерики. А ощущение такое, будто мне под ребра зарядили. Неприятно. Потому что раньше она бы подошла, села рядом, голову на плечо положила и сказала что-нибудь глупое.

А сейчас проходит мимо так, будто меня вообще не существует.

И вот я сижу на этой кухне один и вдруг понимаю одну очень хреновую вещь.

Я время назад хочу отмотать.

Туда, где она еще смотрела на меня своими глазами и улыбалась так, будто я у нее весь мир.

Потому что сейчас я начинаю понимать еще кое-что.

Наши отношения летят в пропасть.

И если этот ребенок не мой — она скоро будет ненавидеть меня еще сильнее.

А если мой...

Если мой...

То я, кажется, уже боюсь потерять не только ее.

Глава 25.

* Оля *

Мне плохо уже третий день подряд, и это слово вообще не передаёт всего, что со мной происходит.

Меня мутит с утра, мутит днём, мутит вечером, иногда даже ночью я просыпаюсь от этого мерзкого ощущения, сажусь на кровати, прижимаю ладонь ко рту и несколько секунд жду, отпустит или придётся опять нестись в ванную.

Раньше я думала, что токсикоз — это когда в кино героиня красиво морщится от запаха кофе, а потом все умиляются, потому что «ах, беременная». Ага.

Сейчас я готова лично придушить каждого, кто это придумал. Меня выворачивает от кофе, от мяса, от духов, от зубной пасты, от шампуня, от каких-то цветов в вазе, которые я сама когда-то купила и поставила в гостиной.

Меня мутит даже от мысли, что нужно спуститься вниз и увидеть Нодара. Потому что от него мне плохо по-другому. Сердцем.

Он может просто сидеть на диване, молчать, читать документы, говорить по телефону, а мне уже хочется развернуться и уйти, потому что я вспоминаю Зою в нашей постели, вспоминаю его слова, вспоминаю, как он смотрел на меня и сомневался, мой ли это ребёнок.

И это, наверное, больнее всего. Не сама измена даже.

А то, что после всего, после этих месяцев, после того, как я полюбила его до идиотизма, он смог посмотреть мне в глаза и подумать, что я могла так поступить.

Что я могла лечь с Данилом. Что я могла забеременеть от него и потом сунуть Нодару под нос эти тесты.

Господи, да я сама только-только поверила, что внутри меня ребёнок, а он уже успел превратить это в грязь.

В подозрение. В очередной повод тащить меня обратно домой, потому что я «его жена», но верить мне он, выходит, не обязан.

Я записалась на УЗИ сама. Сама нашла клинику, сама позвонила, сама отвечала на вопросы администратора, сама записала время и адрес, а потом долго сидела на краю кровати и смотрела на экран телефона, где было это короткое сообщение с подтверждением. Семь вечера.

Первое УЗИ. Наверное, я должна была радоваться.

Наверное, нормальные женщины в такой момент плачут от счастья, звонят мужьям, отправляют им сердечки, выбирают красивые платья, чтобы идти вместе.

А я сидела в комнате, которую выбила себе в этом доме, чтобы не спать рядом с предателем, и думала только о том, что мне страшно. Страшно идти туда одной.

Страшно идти туда с ним.

Страшно узнать срок. Страшно услышать врача.

Страшно увидеть на экране крошечную точку и понять, что теперь всё стало ещё сложнее.

Потому что это уже не только моя боль. Уже не только мой разбитый брак. Уже не только Нодар, Зоя, Данил и какая-то мерзкая игра, в которую меня втянули.

Теперь внутри меня есть маленький человек, которого я должна защитить даже от собственного отца, если придётся. И вот от этой мысли меня снова накрывает: а если он правда захочет забрать?

А если решит, что ребёнок его, и включит все свои связи? А если решит, что не его, и отвернётся? Что хуже? Я не знаю.

Я вообще последние дни мало что знаю, кроме одного: я больше не могу быть той дурочкой, которая верила, что любовь всё исправит.

К вечеру я кое-как привожу себя в порядок. Умываюсь, собираю волосы, надеваю свободное платье, потому что джинсы давят, хотя живота ещё нет, и это, наверное, только моя голова уже рисует мне беременность во всех деталях.

Смотрю на себя в зеркало и не узнаю. Лицо осунулось, глаза уставшие, губы бледные. И всё равно где-то внутри, под этим страхом, живёт маленькая, упрямая мысль: мой ребёнок. Мой. Не его подозрения. Не его грязные слова. Не его сомнения. Мой ребёнок.

Я даже ладонь кладу на живот, сама над собой злюсь, потому что там ещё ничего не почувствовать, но всё равно держу. Так легче. Будто я уже могу сказать ему или ей: я тут. Я справлюсь.

Не знаю как, но справлюсь. Даже если твой отец окажется последним идиотом. Даже если мне придётся вырывать нас обоих из этого дома зубами.

И именно с этой мыслью я спускаюсь вниз, чтобы выйти и поехать в клинику, но, конечно, вселенная решает, что мне мало испытаний за последние дни.

Нодар сидит в гостиной на диване, разложив перед собой какую-то карту.