— Нет, — ответил я, поднимаясь. — Если бы весь мир был у меня в кармане, я бы сейчас находился с женой, а не смотрел на твою рожу. Езжай, Егор. Работай. Подумай. Может, холод тебе мозги проветрит.

Он ничего больше не сказал. Через два дня мне сообщили, что прибыл на объект, заселился и вышел на смену.

На этом я поставил мысленную галочку. С Егором закончено.

Глава 51.

* Нодар *

Домой я приехал раньше Оли.

В доме после последних недель было непривычно пусто, и заходить внутрь почему-то не хотелось.

Поэтому остался на крыльце, сел на ступеньку, закурил и посмотрел на дорогу.

Олю должны были привезти ближе к вечеру. Я уже трижды уточнил, где машина, сколько им осталось, все ли нормально, не устала ли она, не тошнит ли ее, останавливались ли они.

Водитель после третьего звонка ответил мне таким голосом, что еще немного — и сам предложил бы включить видеосвязь, чтобы я убедился: жена на месте, дышит, ребенок тоже никуда не делся. Я сбросил вызов, сунул телефон в карман и остался ждать.

Слова Лены почему-то не выходили из головы.

Она сказала много дерьма, часть которого была придумана ею за годы ненависти, часть принадлежала Егору, часть они, видимо, повторяли друг другу столько раз, что давно превратили в свою истину.

Но было там и то, от чего я никак не мог отмахнуться.

Каким мужем я был Лере? Хорошим? Нет.

И даже самому себе врать здесь глупо.

Я давал ей деньги. Дом. Машины. Поездки. Все, что можно купить.

Мне казалось, на этом моя часть выполнена. Что еще женщине надо? Особенно когда она сама годами показывала, насколько любит красивую жизнь.

Наверное, я вообще очень долго считал, что женщины именно так и устроены. Не из книжек это взял и не друзья научили.

Дома насмотрелся.

Мать отца не любила, и я это знал раньше, чем вообще понял, что между мужчиной и женщиной бывает что-то кроме денег, скандалов и взаимных претензий.

Она могла часами рассказывать, какой он бесполезный, как ей с ним не повезло, сколько лет она на него потратила.

А потом отец приносил деньги, и на несколько дней дома становилось терпимо. Заканчивались деньги или он отказывался покупать очередную вещь — начиналось заново.

Мне тоже доставалось. Я в детстве вообще плохо понимал, за что мать может обнять ребенка.

Меня чаще одергивали, отталкивали, могли дать по затылку, если мешал, или сказать, чтобы шел к отцу и просил у него, раз мне что-то понадобилось.

Однажды мне было лет восемь или девять, я пришел с разбитой коленкой, кровь до носка дошла. Хотел, чтобы мать посмотрела. Она разговаривала по телефону, махнула на меня рукой и сказала самому взять перекись, потому что большой уже.

Я взял. Сам залил. Сам заклеил кое-как. Потом отец вечером увидел, перемотал нормально и дал денег на мороженое.

Вот и вся семейная нежность. Деньги вместо слов. Деньги вместо объятий. Деньги вместо «мне жаль, что тебе больно».

А потом я вырос и начал делать то же самое, только с гораздо большими суммами. У женщины проблема — реши ее деньгами.

Женщина недовольна — купи что-нибудь. Хочет внимания — свози куда-нибудь. Просит поговорить — господи, о чем еще говорить, если у тебя есть все?

Мне казалось, это и есть забота.

Наверное, потому что другой я никогда не видел.

Женской ласки я не знал, материнской тоже особенно не получил, а потом решил, что она мне вообще не нужна. Очень удобно жить, когда заранее объявил ненужным все, чего никогда не имел.

Докуриваю и тушу сигарету о край пепельницы. На улице начинает темнеть, а машины все нет.

Телефон снова оказывается в руке, но звонить четвертый раз уже даже мне кажется перебором. Сижу и думаю о Лере.

Возможно, ей действительно было со мной плохо. Возможно, она ждала чего-то, чего я не замечал.

Возможно, я мог чаще быть дома, мог слушать, мог хоть иногда спрашивать, что у нее в голове происходит, вместо того чтобы сунуть карту и считать себя прекрасным мужем. Это неприятно признавать.

Я вообще не люблю признавать вещи, после которых сам себе нравлюсь меньше.

Но есть граница. И Лена ее перешла. Я мог быть дерьмовым мужем. Мог ошибаться.

Мог дать Лере меньше, чем ей требовалось. Только я не дал ей рак. Я не знал о болезни. Не бросал умирать, зная диагноз.

И уж тем более Оля не обязана расплачиваться за мой первый брак. Поэтому сколько бы Лена ни рассказывала себе о великой справедливости, местью это быть перестало в ту минуту, когда она полезла к человеку, который вообще ни в чем перед ней не виноват.

С Олей все оказалось еще хуже для моей привычной картины мира.

Ее родители фактически продали ее мне, и я прекрасно помню, с чего вообще начинался наш брак.

На ее месте я бы этих людей из своей жизни вычеркнул и еще дверь за ними заколотил.

Оля переживает за них. Злится, обижается, может высказать все, что думает, а потом спрашивает, как мама. Макс ее раздражает регулярно, но стоит брату попасть в беду — она первая побежит вытаскивать.

Она вообще умудряется заботиться о людях, которые иногда этого совершенно не заслуживают.

И меня это раньше раздражало. Казалось слабостью... Теперь понимаю, что я просто такого не видел.

Оля ничего не делает по моим правилам. Именно поэтому я и влип в нее так, что сам не заметил момента, когда фиктивная жена превратилась в человека, без которого дом стал пустой коробкой.

А потом увидел ребенка на экране и вообще потерял последние остатки привычного понимания собственной жизни. У меня будет ребенок. От Оли.

И я, взрослый мужик, который способен решить почти любую проблему одним звонком, сидел в кабинете врача и смотрел на маленькое пятно на экране, не зная, куда деть руки.

А потом испугался.

Вот этого я себе долго признавать не хотел. Я не просто разозлился из-за угрозы.

Я испугался настолько, что начал крушить все вокруг собственными руками. Развод. Квартира. Деньги. Инсценировка аварии.

Я сделал все, чтобы никто не знал, насколько она мне дорога. Даже ей самой попытался доказать, что она мне не нужна.

Наговорил такого, за что теперь еще долго придется просить прощения. Зато она уехала. Осталась цела. Ребенок тоже.

И если бы пришлось повторить эту часть снова, я бы повторил. Только, возможно, хотя бы предупредил ее мать раньше.

Вдалеке появляются фары.

Я сразу выпрямляюсь и смотрю на дорогу. Сердце начинает колотиться так, что самому смешно. Ну приехала жена домой. Великая новость.

Люди каждый день домой возвращаются, и никто от этого не превращается в идиота, который сидит на крыльце уже черт знает сколько времени.

Машина приближается, сворачивает к воротам, и я уже стою. Даже не помню, когда успел подняться.

Ворота открываются, автомобиль въезжает во двор, останавливается, и несколько секунд ничего не происходит.

Я смотрю на заднюю дверь и почему-то не двигаюсь.

После всех этих дней мне нужно увидеть ее своими глазами. Не услышать от охранника, что все хорошо. Не получить сообщение. Увидеть.

Дверь открывается.

Сначала появляется нога, потом Оля выбирается из машины и оглядывается. Она выглядит уставшей.

Волосы собраны кое-как, на лице ни грамма радости от дороги, и мне вдруг хочется одновременно рассмеяться и выругаться. Потому что вот она.

Стоит во дворе. Целая. Злая, наверное, на меня до чертиков. Беременная моим ребенком.

Моя супруга.

Она замечает меня на крыльце.

Замирает.

Я тоже стою.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга через двор, и за эти секунды я успеваю подумать слишком много. Что она сейчас может развернуться.

Что может сказать водителю везти ее обратно. Что имеет право вообще больше никогда со мной не разговаривать после того, что я устроил.

Что я впервые в жизни не знаю, помогут ли мне деньги, связи, власть или хоть что-нибудь из того, чем привык решать проблемы.