Оля делает шаг.

Потом еще один.

А потом вдруг идет быстрее.

Я спускаюсь с крыльца, уже не думая ни о Лене, ни о Лере, ни о Егоре, ни о том, сколько всего мне предстоит исправлять.

Оля последние метры вообще пробегает, и я успеваю только раскрыть руки, прежде чем она врезается в меня всем телом. Обхватываю ее, прижимаю к себе и сразу кладу ладонь ей на затылок, второй рукой держу за спину, стараясь не стиснуть слишком сильно.

Она здесь.

Я утыкаюсь лицом в ее волосы и закрываю глаза.

И впервые понимаю, насколько сильно по ней соскучился.

Глава 52.

* Оля *

Макс уезжает ближе к вечеру, хотя перед этим еще минут двадцать стоит в прихожей, проверяет телефон, что-то пишет родителям и в третий раз повторяет мне, что завтра они приедут сами.

Я слушаю его и киваю, но отпускать брата после всего пережитого все равно не хочется, поэтому несколько раз поправляю ему капюшон, спрашиваю, точно ли доедет, а потом ловлю его раздраженный взгляд и понимаю, что опять веду себя с ним так, словно ему лет двенадцать.

— Мамка с папой завтра будут здесь, все нормально, Оль. Я им уже написал, что ты выглядишь хорошо, только худая и вредная, — сообщает Макс, закидывая сумку на плечо, и я сразу толкаю его ладонью в грудь.

— Передай маме, что про худую ты наврал, а про вредную я тебе отдельно припомню. И позвони, когда доедешь.

— Обязательно, мамочка, — тянет он, закатывает глаза, потом все-таки обнимает меня и уже возле двери добавляет мне на ухо: — Ты главное не накручивай себя. Поговорите. Он последние дни тоже ходит с лицом, будто его переехали и забыли подобрать.

Я отстраняюсь, смотрю на брата и хочу спросить, откуда он вообще знает, с каким лицом ходит Нодар, но Макс уже усмехается, машет рукой и выходит.

Дверь закрывается, охранник отходит в сторону, и я остаюсь посреди прихожей с ощущением, что теперь деваться больше некуда.

Нодар все это время стоял чуть дальше и не вмешивался в наше прощание, хотя я несколько раз чувствовала его взгляд на себе. Теперь поворачиваюсь к нему и встречаюсь глазами.

Столько всего хочется сказать, столько всего накопилось за эти дни, а я вдруг понимаю, что устала даже от собственных претензий.

Хочется снять обувь, лечь, положить ладонь на живот и хотя бы один вечер прожить без новостей о собственной смерти, без охраны, поддельных документов и людей, которые почему-то решили, что наша семья может быть удобным местом для их мести.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Нодар, когда мы проходим в гостиную, и идет рядом так осторожно, что я сразу замечаю эту новую манеру держаться возле меня.

Раньше он мог положить руку на поясницу, подтолкнуть вперед, решить, куда мы идем и что будем делать, а сейчас будто каждый раз ждет разрешения даже приблизиться.

— Токсикоз тебя сильно мучил? Макс сказал, что ты плохо ешь. Врач приходил? Живот не болел?

— Нодар, — прерываю я его поток вопросов и опускаюсь на диван. — Я беременная, а не разваливаюсь на части.

— Я знаю, — отвечает он, остается стоять передо мной и смотрит так внимательно, что мне становится неловко. — Просто меня рядом не было.

— Сам же сделал так, чтобы тебя рядом не было, — напоминаю я, проводя ладонью по платью на животе, и вижу, как его взгляд тут же идет следом за моей рукой.

Живот еще едва заметен, особенно под свободной тканью, но я сама уже вижу изменения и иногда по утрам задерживаюсь возле зеркала дольше обычного.

Нодар тоже смотрит, потом переводит глаза на меня и спрашивает:

— Можно?

Я сначала даже не понимаю, о чем он, а потом замечаю его руку. Киваю. Он садится рядом, осторожно кладет ладонь мне на живот и несколько секунд ничего не говорит.

В его лице столько сосредоточенности, будто под рукой сейчас должен произойти какой-то великий знак, хотя малыш еще слишком маленький, чтобы отвечать папе толчками.

— Еще ничего не почувствуешь, — говорю я и невольно улыбаюсь.

— Я знаю. Просто хочу подержать.

— Ну держи, — разрешаю я, и он проводит большим пальцем по ткани платья, а потом убирает руку.

Мне от этой короткой минуты больнее, чем от половины наших скандалов, потому что перед глазами сразу появляется кабинет УЗИ и тот Нодар, который смотрел на экран так, будто больше ничего вокруг не существовало.

И рядом с этим воспоминанием встает другое: женщина, с которой он мне изменил. Два человека в одном мужчине. Я до сих пор не понимаю, как их соединить.

Нодар остается рядом еще несколько секунд, потом неожиданно встает, делает два шага и возвращается ко мне уже другим.

Я вижу, как он проводит ладонью по лицу, как смотрит в пол, будто собирается сказать что-то, чего никогда в жизни никому не говорил, а потом опускается передо мной на колени.

Я сразу выпрямляюсь, потому что такого от него вообще не ожидаю.

— Нодар, ты что делаешь? — спрашиваю, но он кладет руки мне на бедра, опускает голову и прижимается лбом к моим коленям.

Несколько секунд я смотрю на его темные волосы и не знаю, куда деть руки.

Этот мужчина привык стоять над всеми. Командовать. Решать. Покупать, договариваться, давить, если кто-то не понимает с первого раза.

А сейчас сидит передо мной на полу, и от этого мне становится страшнее, чем если бы он опять начал кричать.

— Прости меня, Оль, — произносит он, не поднимая головы. — Я знаю, что одного этого мало. Знаю, что я уже столько наговорил и натворил, что ты имеешь право вообще послать меня к черту. Но я все равно прошу. Прости меня за измену. За то, что поверил не тебе. За то, что решил все сам и потом еще сделал тебе больнее, когда пытался тебя спасти. За каждый день, когда ты сидела там и думала, что я тебя бросил.

Я долго молчу, а потом все-таки кладу ладонь ему на голову.

Не потому, что уже простила. Просто смотреть, как он сидит передо мной, невозможно.

— Я верила тебе, Нодар, — говорю я, медленно перебирая пальцами его волосы. — Ты понимаешь, в чем самое обидное? Я тебе верила. Я и так разочаровалась в мужчинах задолго до тебя, а потом появился ты со своим характером, со своими правилами, с этим вечным «я решу», и каким-то образом я решила, что именно тебе могу доверять. Я знала, что ты тяжелый человек. Знала, что у тебя свои понятия о семье, свои заскоки, твоя ревность, контроль, все это знала. Но я думала: он может бесить меня до трясучки, зато не предаст. А ты взял и сделал именно это.

— Я знаю, — отвечает он, поднимая голову, и по его лицу видно, насколько ему трудно слушать.

— Нет, ты дослушай, — прошу я и убираю руку с его волос, потому что мне нужно договорить. — Ты можешь сколько угодно рассказывать, что тебе показали видео, что тебя довели, что ты решил, будто я изменила. Но ты взрослый мужчина. Ты мог приехать ко мне. Мог спросить. Мог устроить скандал, в конце концов, это у тебя прекрасно получается. А ты пошел и лег с другой женщиной. Сам. И мне от этого до сих пор больно.

Он кивает и не пытается спорить, и вот это сбивает меня сильнее всего.

Я привыкла, что Нодар обязательно найдет десять аргументов, объяснит, почему поступил именно так, почему обстоятельства его вынудили, почему любой другой сделал бы то же самое.

Сейчас он смотрит на меня снизу и не защищается.

— Я не буду оправдываться, — говорит он, проводя ладонями по моим коленям и снова опуская глаза. — Я изменил тебе. Все. Какая разница, почему я это сделал, если сделал? Меня обманули, да. Я был в ярости, да. Я решил, что ты меня предала, и захотел сделать больно в ответ. Только это была моя рука, моя голова и мое решение. Мне с этим жить. И если ты когда-нибудь простишь меня, это будет твое решение, а не потому, что я тебе расскажу красивую историю о тяжелом прошлом.

— Тогда зачем ты сейчас все это говоришь? — спрашиваю я.

Он ненадолго замолкает, потом поднимает глаза.

— Потому что хочу, чтобы ты хотя бы понимала, откуда во мне столько дерьма.