— Простите, пожалуйста, но в целях вашей безопасности вам нужно быть мёртвой, — произносит он, убирая телефон ближе к панели. — Чем меньше людей знает, что вы будете скрываться в другом городе, тем лучше для вас. Поверьте, ваш муж всё предусмотрел.

Я откидываюсь на сиденье и смотрю на него, не узнавая даже собственных ощущений.

Страх смешивается с яростью, обида с догадкой, а в голове одно за другим всплывают события последних часов: нападение в доме, Нодар, который вернулся с лицом человека, принявшего чудовищное решение, разговор о разводе, квартира, деньги, его слова о том, что рядом с ним мне будет хуже.

Он не собирался меня бросать. Он собирался меня спрятать.

Он намеренно заставил меня поверить, что не любит, чтобы я уехала и не пыталась вернуться.

А затем убил меня для всего мира.

— Значит, он всё это подстроил, — произношу я, глядя на папку с новым паспортом. — Аварию, новости, мою смерть, документы.

Он заранее знал, куда меня отправят. Знал, что мама увидит эту фотографию с чёрной лентой. Знал мою реакцию и всё равно сделал.

Я отворачиваюсь к окну, прижимаю ладонь ко рту и чувствую, как слёзы добираются до подбородка.

В голове шумит: я умерла, меня больше нет, Ольга, которую знали мои родители, друзья, брат, исчезла в перевёрнутой машине, а вместо неё едет какая-то Ильина с чужими цифрами в паспорте.

Нодар опять решил, что имеет право выбрать за меня, кого мне любить, где жить, как называться и кому оплакивать мою смерть.

Сволочь. Какая же сволочь… сил моих нет.

Он мог рассказать. Мог посадить напротив и сказать, что мне угрожают, что нужно исчезнуть, что он боится за меня и ребёнка.

Я бы кричала, спорила, не соглашалась, но хотя бы знала правду.

Вместо этого он ударил по моей любви, заставил поверить в развод и выставил из своей жизни, а теперь весь мир считает, что я лежу в морге.

— Зачем тогда нужны были документы на развод? — спрашиваю я у пустого отражения в стекле. — Зачем было говорить, что не любишь? Зачем делать из меня последнюю дуру, если ты всё это время собирался спасать меня?

Водитель ничего не отвечает, и от его молчания ответ становится ещё страшнее: потому что Нодар знал меня.

Знал, что добровольно я не уеду. Знал, что после нападения всё равно останусь рядом, если поверю в нас.

Поэтому заставил разлюбить себя одним вечером, а потом устроил мне смерть.

Мама родная... Они ведь сейчас плачут. Мама, папа, Макс — все думают, что потеряли меня и малыша.

Я представляю, как они едут опознавать машину, как ждут звонка, как проклинают Нодара, и меня охватывает такое бессилие, что хочется открыть дверь на ходу, выбежать на трассу, остановить первую машину и позвонить им.

Но рядом папка, в ней чужое имя, впереди неизвестный город, за рулём человек, который выполняет распоряжение моего мужа, а в животе ребёнок, ради которого я не имею права бросаться под колёса и рисковать.

Я снова кладу обе ладони на живот, прижимаюсь затылком к сиденью и пытаюсь дышать, хотя каждый вдох цепляется за грудь. Нодар сделал меня мёртвой ради нашей безопасности.

Возможно, опасность и правда настолько велика, что другого выхода он не увидел.

Только сейчас я не могу благодарить его за спасение.

Я могу лишь смотреть на своё лицо с чёрной лентой в памяти и думать о мужчине, который любит меня настолько страшно, что предпочёл похоронить для всех, лишь бы сохранить жизнь.

И от этой любви мне не легче.

От неё больнее, потому что она снова оказалась решением, принятым без меня.

Вынужденно не в разводе? Вынужденно не женаты? Или нужно добавить скобки?

Черт знает, что с нашими отношениями.

Глава 42.

* Оля *

Спустя двадцать шесть часов дороги я наконец выхожу из машины и чувствую, что ноги меня едва держат.

За это время мы столько раз останавливались на заправках, что я уже перестала их различать: выйти, пройтись, выпить воды, съесть хоть что-нибудь, снова сесть и смотреть, как за окном тянется одна и та же дорога.

Потом была ночь в каком-то придорожном отеле, где я не смогла уснуть дольше чем на час, потому что стоило закрыть глаза, передо мной появлялось лицо Нодара, его слова о разводе, новости о моей смерти и собственная фотография с чёрной лентой.

Под утро меня опять начало тошнить, потом снова машина, кондиционер, который то морозил так, что приходилось закутываться в плед, то переставал справляться с духотой, и к концу поездки я уже не понимала, какой сегодня день.

Хотелось одного — чтобы эта дорога закончилась и кто-нибудь наконец объяснил, что со мной делают.

Машина сворачивает во двор современного жилого комплекса, и небольшой городок встречает меня такой тишиной, что становится неуютно.

Здесь нет московского гула, пробок, сигналов, толпы людей, которые куда-то спешат, и от этого возникает чувство, что я оказалась не в другом городе, а в чужой жизни, в которой для меня уже приготовили место.

Мы поднимаемся на лифте на пятнадцатый этаж, водитель достаёт ключи, открывает дверь квартиры и делает шаг в сторону, пропуская меня первой.

— Проходите, — говорит он, а я остаюсь стоять на месте и смотрю на него, потому что весь этот тон, вся эта его невозмутимость после суток неизвестности выводят меня из себя.

— Я что, как кошка? — зло спрашиваю я, оборачиваясь к нему. — Сначала меня запускаете проверить, безопасно ли внутри?

— Я сейчас принесу ваши вещи, как только вы зайдёте в квартиру. Но мне придётся вас закрыть, — отвечает он, и на его лице ничего не меняется, будто он сообщает мне, что оставит чемоданы у двери.

— Ты что, совсем, что ли, с ума сошёл? — Я даже не пытаюсь скрыть возмущение и делаю шаг к нему, но он не отступает, продолжая держать дверь открытой.

— Извините, это распоряжение сверху, — объясняет он, и от этой фразы мне хочется рассмеяться ему в лицо.

— Сверху — это мой муж, — напоминаю я, чувствуя, как от одного упоминания Нодара внутри снова всё сжимается.

— Вы сами сказали, что разводитесь, — перебивает меня водитель, а я смотрю на него с таким раздражением, что он наконец отводит взгляд к квартире.

— Это ничего не значит.

— Ольга, пожалуйста, проходите, — повторяет он, и я понимаю, что спорить бесполезно.

Если Нодар что-то решил, значит, все вокруг уже получили инструкции, расписание и список моих возможных возражений.

Моё мнение, как обычно, осталось где-то в самом конце, после безопасности, документов и его великого плана.

Я переступаю порог, и за моей спиной раздаётся щелчок замка.

От этого звука по коже проходит неприятная волна, потому что меня не просто привезли в другой город, меня действительно закрыли.

Я медленно прохожу по квартире, осматривая светлые стены, деревянный пол, большую гостиную, соединённую с кухней, дорогую мебель и панорамные окна, за которыми весь город лежит как на ладони.

Здесь всё готово к жизни… только к какой, блин.

Открываю один кухонный ящик — посуда. Второй — столовые приборы. В третьем кастрюли и сковородки. В шкафу чай, кофе, крупы, специи, будто кто-то заранее составил список всего, что может понадобиться беременной женщине, которую собираются спрятать от мира.

Нодар предусмотрел каждую мелочь, кроме единственной: он не спросил, хочу ли я здесь жить.

Я закрываю дверцу сильнее, чем собиралась, и опускаюсь на стул посреди кухни, откуда видно гостиную, входную дверь и огромное окно.

И что он мне предлагает? Сидеть здесь как в склепе или как в клетке?

Спасибо, что хотя бы решётки на окна не поставил, хотя на пятнадцатом этаже они и не нужны, потому что отсюда я всё равно никуда не денусь.

Выбегать в коридор, стучать соседям и кричать «помогите» я не собираюсь — это сыграет против меня, а объяснить посторонним, почему официально погибшая жена известного бизнесмена сидит у них на лестнице с поддельным паспортом, я не смогу.