— Нодар? — зову я уже тише, потому что на секунду мне кажется, что он вообще сейчас вырубится.

И вдруг он поднимает голову чуть выше, щурится, будто на мгновение приходит в себя, и хрипло, с пьяной тяжестью, выговаривает:

— Люблю тебя… моя жена.

Я сначала просто смотрю на него, оторопело, как дура.

Это звучит так дико, так нелепо и мерзко.

После всего, что сегодня было, что у меня в голове только обезьяны в тарелки стучат.

А потом я начинаю смеяться неистово прямо ему в лицо.

Абсурд чистой воды.

— Любишь? — переспрашиваю я и качаю головой. — Ага. Так любишь, что спал с моей подругой.

Он кривит рот, даже не морщится от стыда и не отводит глаза.

— Она сама.

— И ты сам, — отрезаю я. — Я всё поняла.

И в этот момент я вдруг очень хочу увидеть в нём хоть что-то. Хоть каплю, хоть тень раскаяния.

Стыд. Вину. Хоть что-нибудь.

Что-то, за что можно было бы зацепиться и потом, уже когда всё закончится, сказать себе: да, он сволочь, но ему хотя бы было стыдно.

Но не нахожу признаков адекватности. Вот что самое страшное. Я не понимаю, почему ничего там нет.

Он не отворачивается, не злится сам на себя и не выглядит человеком, который разрушил брак и сожалеет.

Но бог с ним. Мне уже нечего в нём искать.

Хватит с меня этих раскопок.

— А я так хочу спать, — вдруг бормочет он, смотря мне в лицо так, будто мы сейчас вообще о чём-то другом говорим.— Так хочу…

Я смотрю на него и у меня внутри поднимается волна злости.

— И что мне тебе сделать? — спрашиваю я с такой горечью, что самой противно от собственного голоса.

Он моргает тяжело, слипшимися глазами, будто и правда думает.

— Ничего… Я просто лягу тут, — тянет он. — Всем плевать, где я лягу, поэтому я прям тут.

Я разворачиваюсь, потому что всё. Всё, с меня хватит.

Если я ещё минуту простою рядом с ним, я либо заору, либо врежу ему, либо сама свалюсь рядом и разрыдаюсь.

А я не хочу ни одного из этих вариантов. Не хочу больше давать ему ничего.

Ни жалости. Ни истерики. Ни своей боли.

Но я не успеваю сделать и двух шагов, как в спину прилетает:

— И тебе на меня всегда плевать было. Тебе только мои бабки были нужны.

Чего?

Я замираю, но быстро разворачиваюсь, среагировав на абсурд.

— Что ты несёшь? — выдыхаю я и смотрю на него уже так, что если бы взглядом можно было убивать, он бы уже лежал мёртвый. — Ты сам знаешь, что это не так.

— Да какая ты такая же… — бормочет он, заплетаясь ещё сильнее. — Ты и твоя подружка… Вы одного поле ягоды. Только она бревно, в отличие от тебя.

Вот тут меня накрывает.

Горячие слезы обжигают лицо...

Просто стою, смотрю на него и понимаю: вот оно. Вот дно. Ниже уже некуда.

Он не просто изменил и не просто унизил.

Нодар сейчас сидит и сравнивает меня с ней…С той, кого считала близкой.

— Сволочь. Какая же ты сволочь.

Я резко разворачиваюсь и иду к шкафу в углу гостиной. Открываю дверцу. Дергаю первое попавшееся одеяло, возвращаюсь к дивану и, сама не понимая зачем, накрываю эту двухметровую тушу.

Просто набрасываю сверху, потом всё равно зачем-то поправляю. Подтыкаю с одного бока, с другого, да так, чтобы не сползло.

Чтобы не замёрз и не свернул шею, если вдруг ночью скатится с этого чёртова дивана.

И от этого меня саму начинает тошнить. Потому что вот она я. Преданная. Униженная. Убитая. А всё равно накрываю его.

Всё равно поправляю. Всё равно не могу пока взять и уйти, бросив просто так. Доброе мое сердце.

— Ты уничтожил меня, — произношу я тихо, поправляя край одеяла у его плеча. — А я пока не научилась тебя ненавидеть.

У него глаза уже полузакрыты, но он всё ещё смотрит на меня.

Или пытается. Я склоняюсь над ним ниже. Потому что мне надо это сказать.

— Ты завтра даже не вспомнишь, — шепчу я и смотрю на него сверху вниз. — Ты лишил меня веры в то, что бывают семьи без измен. В то, что есть женское счастье. Ты лишил меня веры в то, что в этом мире есть любовь.

Нодар ведет ртом, будто хочет усмехнуться. И вдруг пальцами цепляет лямку моего коктейльного платья. Тянет вниз. Медленно. Пьяно. С мерзкой пошлостью, от которой меня пробирает до костей.

— А в этом мире нет любви, — выговаривает он, глядя мне в грудь, а потом поднимая взгляд в лицо. — Только сраная похоть, Оль.

Я резко отхожу на шаг и возвращаю лямку на плечо.

Смотрю на него. В его черные, мутные глаза.

— Если бы была только сраная похоть, — шепчу я.— ты бы остался с ними, с этими цирковыми артистками. А не спрашивал, пьяный в дерьмо, где твоя жена?!

Он смотрит на меня несколько секунд. И вдруг ухмыляется так, что у меня по спине мурашки.

— Убеждай себя в этом, Оль, — он снимает с пальца обручальное кольцо.— Если ты думаешь, что ты мне нужна… ты ошибаешься.

Глава 11.

* Оля *

Я накрываю его одеялом, подтыкаю край у плеча и в этот же момент думаю, что надо было не укрывать, а придушить прямо тут.

Этим самым одеялом…. Натянуть сверху, вжать в диван и держать, пока не перестанет дышать.

От этой мысли меня саму передергивает. Потому что еще час назад я бы за такое себе пощёчину мысленно дала.

А сейчас стою, смотрю на его пьяную рожу и понимаю… да нет, не такая уж и страшная мысль.

Я ему не нужна? Да пошёл он. Не верю.

И считайте меня кем угодно. Глупой, наивной, последней дурой.

Но не верю я, что мой муж вдруг решил, что я для него никто.

Не верю.

Только легче мне от этого не становится, потому что слова эти всё равно режут по сердцу.

Как будто он специально ищет, куда больнее ткнуть, и каждый раз попадает.

Я выпрямляюсь, вытираю мокрые щеки ладонью, а он уже что-то орет мне вслед, пока я выхожу из гостиной.

— Да ты никто! — доносится за спиной. — Ты просто вещь, которую я использовал!

Я замираю на секунду прямо в дверном проеме. У меня аж в груди перехватывает.

И опять эти проклятые слезы горячие катятся по щекам. Ну конечно. Конечно, надо было ещё и это сверху. Добить, так добить. Кто кого еще? Ой… чтобы наверняка.

Урод. Ненавижу. Или нет. Хуже. Пока ещё не умею ненавидеть так, как он того заслуживает и от этого ещё больнее.

Если бы я уже ненавидела, то было бы проще. А у меня внутри до сих пор всё перемешано: любовь, злость, обида, унижение, какая-то тупая надежда, которая всё ещё не сдохла до конца.

Самой себя противно.

Надо валить. Пока мой благоверный еле языком ворочает и голова не соображает.

Пока он не решил снова поиграть в хозяина жизни и я ещё могу хотя бы попытаться.

Иду на кухню, потому что мне надо хоть чем-то занять руки, иначе я либо вернусь и вцеплюсь ему в лицо, либо просто сползу по стене и завою.

Открываю холодильник, хватаю графин, наливаю себе в стакан. Вода ледяная, горло аж сводит.

Я делаю глоток, потом ещё один, опираюсь ладонью о столешницу и пытаюсь просто прийти в себя.

Дышать. Думать. Не развалиться и не потерять эту злую ясность, которая только-только начала собираться у меня в голове.

И вот именно в этот момент на кухню заходит Егор.

Я даже не сразу его замечаю. Просто чувствую движение за спиной, оборачиваюсь и вот он. Как всегда как тень.

Молча проходит мимо меня к морозилке.

И тут у меня внутри всё переворачивается ещё раз, потому что я вижу, как он достаёт тот самый контейнер со льдом. Тот самый.

И у меня на секунду сердце уходит в пятки. Вот только этого мне не хватало… чтобы он сейчас сам себе это в стакан бахнул, как прозаично.

Ситуация уже настолько идиотская, что я даже не удивлюсь.

Егор достаёт лёд, кидает себе в стакан, заливает сверху шипучкой. Ну слава богу. Хотя легче мне не становится.

Я смотрю на него и не понимаю, как у него вообще хватает нервов вот так жить. Видеть всё. Знать всё. И ходить с этой своей каменной рожей, будто его вообще ничего не касается.