— Не спится? — спрашивает он, не глядя на меня.

И от одного этого вопроса меня аж перекашивает. Реально, это все что спросить можешь?

— Не спится, — отвечаю я. — Странно, да?

Он молчит.

Я кривлю лицо, ставлю стакан на столешницу и уже хочу развернуться. Просто уйти.

Мне противно на него смотреть. Лицемер проклятый.

— А почему ты меня весь день таскал? — поворачиваюсь к нему. — Заставлял ездить по делам. Маникюр. Офис. Документы. Весь этот цирк. Ты знал, что мой муж с моей лучшей подругой тут кувыркаются?

Он наконец смотрит на меня.

— Знал.

У меня внутри как будто что-то обрывается окончательно. Вот и всё. Вот и ответ.

Никаких «я не мог сказать». Никаких «это не моё дело». Никаких «так было надо». Просто — знал.

Я даже смеюсь. Коротко, от бессилия.

— Ну ясно. Бездушное чудовище. Такое же, как твой хозяин. Продолжай дальше быть собачкой. Чихуахуа ручной.

Он молчит.

Конечно молчит.

Егор вообще в этом доме, кажется, умеет только молчать, смотреть и выполнять команды. Даже сейчас. Этот козел просто стоит со своим стаканом и глотает мой «волшебный» лёд.

Я подхожу ближе, задеваю его плечом, проходя мимо, и уже в дверях думаю:

— Да пошли вы оба. Оба. Один предатель. Второй — его верный пес.

Один ломает мне жизнь руками. Второй молча помогает.

И почему-то именно это молчание сейчас бесит даже сильнее. Потому что от Нодара я хотя бы уже увидела, кто он.

А этот… этот всё время ходил рядом. Возил меня. Открывал двери. Приносил кофе. Смотрел, чтобы я была в безопасности. И при этом прекрасно знал, что меня в моём же доме размазывают об пол как соплю зеленую.

Выхожу в коридор и уже почти не чувствую ног. Только пульс в висках.

Пора собираться. Пока этот будет сидеть на унитазе и проклинать весь белый свет, я сбегу.

Плевать, что я, как дура, за полгода жизни в этом доме до сих пор толком не знаю, где что лежит. Сейчас узнаю. Сейчас найду. Сейчас соображу.

Потому что если я не уйду этой ночью — завтра мой муж протрезвеет.

А там… второго дня театра… я не вытерплю.

Глава 12.

* Оля *

Я прохожу в спальню и сразу закрываю за собой дверь.

Просто прикрываю, чтобы хотя бы на секунду отгородиться от этого дома.

От его вони перегарищем, от его голоса, от всей этой грязи, которую мой муж на меня льет.

В комнате полумрак. Только лампа у кровати горит, и всё вокруг выглядит так, будто ничего не случилось.

Наша постель. Его рубашка на кресле. Моя заколка на тумбочке.

Такая обычная картинка, что меня аж передергивает.

Как будто мир издевается и Нодар зайдёт, ляжет рядом, притянет меня к себе, а я снова поверю, что это всё мне приснилось.

Но нет. Не приснилось. Слишком уж сильно до сих пор горят щеки от слёз.

Слишком хорошо я помню Зою в нашей кровати. Слишком хорошо помню его глаза.

И его голос.

— Ты мне не нужна.

Я подхожу к комоду, резко выдвигаю ящик и начинаю сгребать всё, что может мне пригодиться.

Проверяю паспорт. Потом ещё папка.

— Где этот чертов договор?

Тот самый, который я подписывала, почти не читая, потому что была дурой и верила мужу. Вот он.

Сложенный, засунутый в прозрачный файл. Я вытаскиваю его, даже не открывая, просто пихаю к остальному.

Не знаю, зачем, но пусть будет. Всё, что связано с бумагами, сейчас кажется важным. Вдруг пригодится. Вдруг именно в этой бумажке потом будет хоть какая-то зацепка.

Хоть что-то, что не даст ему сделать из меня окончательную идиотку.

Дальше — деньги. В тумбочке, в коробке, под всякой ерундой. Я знаю, что тут лежит пачка налички.

Он сам туда бросал, когда не хотел таскать с собой.

Беру все, без угрызений вообще.

Не обеднеет. Точно не обеднеет.

После всего, что он сегодня устроил, пусть еще спасибо скажет, что я его дворец не подожгла.

Потом взгляд падает на шкатулку. Ту самую, в которой всё золото, что он мне дарил.

Серьги. Браслеты. Цепочки. Кольца. Подвеска, которую я когда-то чуть не со слезами на глазах носила, как последняя дура, потому что он надел ее мне сам знак нашей любви.

Всё это теперь выглядит не как подарки, а как оплата.

Хотя скорее как доказательство того, что он действительно считал, что меня можно купить.

Можно завалить красивыми побрякушками, и девочка будет послушна и благодарна.

Я открываю шкатулку, смотрю секунду, и внутри поднимается такая злость, что я просто высыпаю всё в сумку. Всё. До последнего гвоздика.

Моё. Подарил — значит моё. У него таких побрякушек ещё на десять таких дур, как я, хватит.

А мне, может, потом за квартиру платить или за что-то еще, просто чтобы не стоять с пустыми руками, когда жизнь опять пнёт под дых.

Я достаю из гардеробной кроссовки, бросаю у кровати, рядом ставлю сумку. Телефон хватаю, смотрю заряд — мало. Ставлю. Пусть заряжается.

Хотя в голове тут же вспыхивает дурацкая мысль… а если он меня по геолокации найдёт? А если отследит? А если у него там всё давно подключено?

А потом сама же кривлюсь. Какой бред. Если он захочет меня найти, он и без телефона найдёт.

С его деньгами и связями.

Да и смешно даже… искать ту, которая ему не нужна. Ту, которую он только что назвал вещью и которую использует.

Ну вот и пусть тогда не ищет, вообще забудет.

Хотя кого я обманываю.

Найдёт. Не потому что любит. А потому что привык, что это его. Его дом. Его женщина. Его правила. И от этой мысли меня опять передёргивает.

Я сажусь на край кровати, смотрю на собранное добро и понимаю одну очень простую и страшную вещь:

— Идти мне сейчас некуда. Я не могу просто вылететь на улицу и исчезнуть.

Это не кино. Я не могу поехать в отель — он меня там найдёт в два счёта.

И как бы мне ни хотелось сейчас раствориться, у меня в голове всплывает только один адрес. Дом.

Только мама. И я хватаюсь за эту мысль, как за спасательный круг. Потому что должна же. Должна же она понять? Хотя бы она.

Я всё-таки её дочь. Её ребёнок.

И как бы там ни крутил брат, как бы ни строил из себя важного перца, я очень хочу верить, что материнское сердце не такое чёрствое и продажное.

Я хочу верить, что если я приеду, то она хотя бы обнимет меня и не выгонит.

Тяжело выдыхаю, убираю всё к кровати. Сумку задвигаю ногой ближе к тумбочке, чтобы не бросалась в глаза. Кроссовки тоже. Телефон оставляю на зарядке.

Смотрю на всё это и понимаю, как дико выглядит моя собственная жизнь.

Полгода назад я бы умерла от счастья, если бы кто-то сказал мне, что у меня будет муж, большой дом, деньги, «забота».

А сейчас я лежу и собираю тревожный чемоданчик, как женщина, которая живёт не в браке, а в клетке. И, что самое мерзкое, я ведь только сейчас по-настоящему это вижу. Не тогда, когда он ставил охрану. Не тогда, когда Егор возил меня везде и сидел рядом.

Не тогда, когда на меня оформляли бумаги, которые я толком не читала. А только сейчас.

Когда меня ткнули лицом в предательство.

Уже невозможно делать вид, что это просто тяжёлый характер сильного мужчины.

Нет.

Я ложусь под одеяло. Сил нет. Вообще.

Натягиваю одеяло до подбородка, будто оно меня от чего-то защитит. Будто ткань может отгородить от того, что уже произошло.

В комнате тихо. Слишком тихо. И от этой тишины мысли начинают лезть ещё сильнее. Я лежу, смотрю в потолок и снова, снова, снова слышу его голос.

— Ты мне не нужна».

Как заевшая пластинка.

А может… так и есть? Может, я и правда всё себе придумала?

Может, он и правда с самого начала был честен, а это я дорисовала всё остальное? Он ведь говорил мне. Говорил.

Что никогда никого не полюбит. Говорил же. И я тогда что?

Господи, Оля, ну о чём ты вообще сейчас думаешь?

Он тебе изменил. С твоей лучшей подругой. В вашей кровати. Сегодня. Несколько часов назад.