Я смотрю на неё и вдруг ловлю себя на том, что мне хочется сказать: хватит. Просто хватит. Мы уже сделали достаточно. Пусть сами дальше разбираются. Но я не говорю. Потому что у каждого из нас свой интерес. У Лолиты — свой. У Зои — свой. У меня... а вот с моим интересом всё стало мутно. Сначала было понятно: убрать Олю из этой связки, выбить Нодара из равновесия, получить своё. Теперь всё обросло тем, что я сам не планировал.

Олиной беременностью. Нодаровой дурью. Лолитиной жаждой добить.

И моим ощущением, что где-то мы перешли черту, за которой уже не игра, а настоящая человеческая мясорубка.

— Давай не гони, — говорит Лолита, видимо, считывая моё лицо.

— Тебе надо держаться плана. Нам всем надо. Иначе для чего мы это всё делали?

Я смотрю на неё, на её красные губы, на тонкие пальцы на ножке бокала, на дорогие часы, на эту красивую маску женщины, которая давно решила, что чувства — это слабость для бедных.

— Когда-то мы с тобой друг друга ненавидели, — говорю я.

Она усмехается.

— Когда-то?

— А теперь сидим и думаем, как добить одну беременную девчонку. Лолита перестаёт улыбаться. Впервые за всё утро.

— Не драматизируй.

— Я не драматизирую.

Я называю вещи своими именами.

— Она не святая.

— Никто не святой. Даже ты, представь себе.

— Особенно я, сладкий, — она снова улыбается, но уже злее. — Поэтому я и выигрываю.

Я тушу сигарету и допиваю остывший кофе одним глотком. Мерзость редкая, но сейчас в самый раз. Лолита ждёт, что я

соглашусь, кивну, скажу, что всё понял и будем работать дальше. А я смотрю на телефон, где всё ещё открыт чат с Нодаром, и думаю о том, что если он пришлёт снимок с УЗИ, мне станет совсем погано.

Потому что тогда маленькая точка на экране превратится в то, что уже нельзя будет назвать побочным эффектом. Я поднимаю взгляд на Лолиту.

— Зою пока тормозни.

— Почему?

— Потому что если она сейчас полезет с беременностью, Нодар её сожрёт. Он не дурак настолько, чтобы поверить двум беременностям за неделю.

— А если подать правильно?

— Не надо. Сейчас надо не подать, а выждать. Пусть он сам себя жрёт. Пусть Оля его жрёт. Пусть они в доме друг друга добивают. А мы посмотрим, где треснет. Лолита смотрит на меня долго, потом кивает.

— Вот теперь узнаю Егора.

— Не радуйся раньше времени.

— А ты не становись добрым раньше времени. Тебе не идёт.

Я усмехаюсь, но внутри всё равно неспокойно. Потому что, может, она и права. Доброта мне не идёт. Только вот и то, во что мы влезли, уже начинает давить хуже любого пресса.

Дети для меня больная тема, я правда не хочу… навредить.

Глава 31.

* Оля *

Домой мы едем молча, и меня это устраивает намного больше любого разговора.

Потому что стоит ему открыть рот, и я сразу вспоминаю всё. Зою. То видео. Его взгляд. Его слова. Его уверенность в том, что виновата именно я.

Но хуже всего другое. Хуже всего то, что после сегодняшнего УЗИ внутри меня словно поселился ещё один человек. Не ребёнок. С ним всё понятно. А какая-то новая я.

Та, которая теперь думает не только о своей обиде. Не только о предательстве и о том, как ей больно.

Я сижу, поджав под себя одну ногу, и машинально перебираю край ремня безопасности. За окном мелькают дома, рекламные щиты, остановки, люди с пакетами, машины, а у меня ощущение, будто я смотрю кино без звука.

Нодар несколько раз бросает взгляд в мою сторону. Думает, что я не замечаю. Замечаю. Всё замечаю.

И его взгляд, и то, как он крепче обычного держит руль, и то, как уже третий раз собирается что-то сказать и каждый раз передумывает.

Я сижу рядом с Нодаром и впервые в жизни думаю о том, какой жизнью будет жить мой сын. Или дочь.

Что он увидит? Каким будет его детство? Какими будут его воспоминания?

И от этих мыслей мне становится совсем не по себе. Потому что я слишком хорошо помню своё детство.

Помню, как боялась родительских ссор. Помню, как прислушивалась к голосам за стеной.

Помню, как мечтала, чтобы мама и папа просто были рядом друг с другом и не ругались.

Ребёнку ведь много не надо. Ему нужен дом. Ему нужны родители. Ему нужно чувство, что его любят. И сейчас я смотрю на Нодара и понимаю вещь, которая меня бесит сильнее всего на свете.

Он будет хорошим отцом.

Вот правда будет.

Именно поэтому мне так больно.

Если бы он оказался последней сволочью, было бы легче. Намного легче.

Собрала вещи, ушла, родила, жила дальше. Всё. История закончилась. Но нет. Этот мужчина способен любить.

Я видела это собственными глазами сегодня в кабинете врача. Видела, как он смотрел на экран. Видела, как застыл возле этой кушетки… Помню его лицо, когда врач показывала ребёнка. Он даже дышать забыл как.

И теперь от этой картины мне ещё хуже. Потому что в моей голове никак не складываются две версии одного человека. Тот Нодар, который смотрел на нашего малыша так, будто ему подарили целую вселенную, и тот Нодар, который привёл в дом женщин после того, как решил, что я ему изменила.

Я не понимаю, как это вообще помещается в одном человеке. Не понимаю. И от этого внутри всё только сильнее путается.

Машина плавно сворачивает на перекрёстке. Солнце скользит по лобовому стеклу. Нодар щурится и опускает козырёк. Самый обычный жест. Самое обычное движение.

И почему-то именно такие мелочи сейчас давит сильнее всего. Потому что ещё недавно это была моя жизнь. Мой мужчина. Моя семья.

А теперь я сижу рядом с ним и не знаю, кто мы друг другу.

— Не хочу, чтобы однажды наш ребёнок жил так же, как мы сейчас, — говорю я, продолжая смотреть в окно.

Нодар молчит.

Я даже не смотрю на него. Знаю, что слушает.

— Не хочу, чтобы он думал, что семья — это когда родители друг другу не верят. Не хочу, чтобы он видел всё это и ему было стыдно за нас.

Руль в его руках чуть поворачивается.

Он молчит ещё несколько секунд.

Потом произносит:

— Так не будет.

Я усмехаюсь.

Даже смешно.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я этого не допущу.

— Правда?

На этот раз я всё-таки поворачиваюсь к нему. Он смотрит вперёд. Только вперёд. Будто дорога сейчас намного интереснее этого разговора и если встретиться со мной взглядом, станет ещё хуже.

— А измену ты тоже не собирался допускать?

Он сразу хмурится.

Вот и всё.

Попала.

Опять попала.

А мне уже плевать.

Потому что боль никуда не делась.

Она сидит внутри.

Она живёт там.

Несколько секунд слышно только шум колёс по асфальту. Нодар проводит ладонью по затылку, потом снова возвращает руку на руль.

Я знаю этот жест. Он всегда так делает, когда злится или когда не знает, что ответить.

— Оля...

— Нет. Не надо. Не начинай.

— Я не начинаю.

— Тогда не говори ничего.

Я снова отворачиваюсь к окну и чувствую, как в груди начинает неприятно тянуть. Потому что самое ужасное не в том, что мы ругаемся.

Самое ужасное в том, что я всё ещё жду от него каких-то слов. Всё ещё хочу услышать что-то такое, что сможет собрать меня обратно. Всё ещё надеюсь. И ненавижу себя за это.

Потому что надежда — самая подлая штука на свете. Она не даёт поставить точку там, где её давно пора поставить.

Нодар шумно выпускает воздух через нос. Я слышу это даже не глядя на него. Слышу и ещё сильнее стискиваю пальцы на коленях.

— Я не хочу разводиться с тобой.

Эти слова звучат так неожиданно, что я даже голову поворачиваю.

Нодар смотрит на дорогу.

Не на меня.

Вперёд.

Будто признался не мне, а самому себе.

И вот тут мне становится по-настоящему больно.

Потому что раньше я бы всё отдала, чтобы услышать эту фразу.

А сейчас уже не знаю, что с ней делать.

— Поздно, Нодар.

Он качает головой.

— Нет.