Она торопливо замотала головой.

— Я ничего такого не делала. Мы с Егором просто...

— Просто что? — я подался вперёд, уперев локти в колени. — Просто обсуждали погоду? Ты меня за идиота держишь?

Она замолчала и снова принялась снова мять платье.

Смотрю на неё и думаю, какая же всё-таки лицемерная дрянь. Ещё недавно лезла ко мне,причем у всех на виду за общим столом намеки мне посылала глазами, а потом, когда я удостоил ее чести написать ей, типо так страстно прижималась и изображала преданность, будто кроме меня никого в мире не существует, а за спиной крутила дела с моими врагами.

Теперь сидит беременной несчастной женщиной и пытается продавить меня жалостью.

Только жалеть ее — последнее, что входило в мои планы.

— Я действительно беременна, — повторила она, — Ты можешь сколько угодно злиться, но ребёнок ни при чём.

— В то, что ты беременна, я не верю, — ответил я, и она резко вскинула голову. — Но мы это проверим. Через час сюда приедет врач. Мой врач. Он тебя осмотрит, возьмёт анализы и скажет, есть ребёнок или ты решила прикрыться животом, которого ещё нет.

Зоя побледнела так заметно, что я сразу это увидел. Вот она, нужная реакция.

— Мне не нужен никакой врач, у меня есть документы, — залепетала она и полезла рукой к сумке.

Я поднял ладонь, и один из охранников тут же шагнул ближе.

Зоя замерла, не успев расстегнуть сумку.

— Документы оставь себе. Я уже насмотрелся на бумаги, которые можно купить за час. Врач приедет сюда, и ты дождёшься его. Если беременность есть, я не причиню тебе вреда, пока ты носишь ребёнка. Ребёнок за твою херню отвечать не будет. Но ты не путай это с прощением и не думай, что беременность сделает тебя неприкосновенной навсегда. Родишь, а дальше мы вернёмся к каждому твоему поступку. И поверь мне, твоя жизнь тебе не понравится.

Она сидела бледная как побелка, прижав ладонь к животу, и эта ладонь разозлила меня ещё сильнее.

Не потому, что я хотел ей навредить.

Ребёнка, если он действительно был, я бы защищал независимо от того, кто его мать. Да и отец тоже. Тест Днк никто не отменял.

Но я слишком хорошо уже узнал Зою и понимал, что сейчас она специально показывает мне этот жест.

Напоминает мне, Нодар, мол здесь ребёнок, будь нежнее.

Только она ошиблась.

Я умел разделять одно от другого.

— Нодар, я правда не желала Оле зла, — заговорила она, уже не глядя на меня. — Я соболезную твоей потере. Я знаю, что сейчас тебе тяжело, и поэтому ты говоришь такие вещи. Возможно, позже ты поймёшь...

— Соболезнуй своему положению, — отрезал я. — Ясно? Не моей потере. Не моим чувствам. И не смей делать вид, будто понимаешь, что со мной происходит.

Зоя закрыла рот и отвернулась, но я видел, как дрогнул её подбородок.

Пусть плачет. Только слёзами здесь ничего уже не исправить.

Мне стало противно от одной мысли, что когда-то я увидел в ней женщину, с которой можно провести ночь, отвлечься от измены жены и отомстить.

Каким же слепым надо быть, чтобы не заметить всю эту фальшь? Хотя нет, я замечал. Просто не считал важным.

Она была удобной, красивой, не задавала лишних вопросов,когда я ей написал, чтобы приехала. А мне хватало этого, чтобы не разбираться, что у неё внутри. Это было не важно все. Просто подруга Оли и все.

Теперь разбирался. Теперь каждая её пауза, каждый отведённый взгляд и попытка вызвать жалость говорили больше, чем слова.

— Посмотри на меня, — приказал я.

Она не сразу, но подняла глаза.

— Ты всё расскажешь. И не потому, что я тебя прошу. У тебя два варианта. Первый — ты сейчас начинаешь говорить правду, помогаешь мне найти всех, кто участвовал, и тогда я учту это, когда придёт время решать твою судьбу. Второй — продолжаешь юлить, а мои люди поднимают каждый твой звонок, каждую поездку, каждую покупку и каждую встречу. Потом материалы уходят куда нужно, и остаток жизни ты проводишь на нарах. Беременность даст тебе отсрочку, но не свободу. Родишь под охраной, ребёнка заберут в безопасное место, а ты отправишься отвечать за всё, что натворила. И не надейся, что Егор тебя спасёт. Он сейчас занят тем, что спасает самого себя.

Она долго молчала, а потом спросила едва слышно.

— Что ты хочешь узнать первым?

Я откинулся в кресле и впервые за весь разговор почувствовал, что дело сдвинулось.

Жалости к ней не появилось. Наоборот, стало ещё более мерзко.

— Все.

Зоя сглотнула, вытерла щёку и начала говорить. А я слушал, не перебивая, хотя с каждой новой фразой убеждался только в одном: слишком многим людям я позволил подойти близко.

Больше этой ошибки не будет.

Единственный человек, которому я могу доверять. Единственный человек который для меня важен с этих пор — моя жена.

Глава 44.

* Оля *

Сижу как птица в клетке и тихонько напеваю себе под нос:

— Я как птица о стекло… билась в твоё сердце…

Господи, до чего же песня в настроение.

Раньше слушала её и не понимала, чего люди так убиваются.

Ну песня и песня. А сейчас будто про меня написали.

Сижу одна в огромной квартире, где есть абсолютно всё, кроме самого главного — свободы.

Ничего нового, всегда так жила и продолжаю, как мы видим.

Еда есть, всё есть. Холодильник забит так, будто я здесь жить собираюсь ближайшие лет пять.

Фрукты, мясо, сладкое, соки, вода, даже мои любимые йогурты каким-то образом появились.

Охранник вообще, по-моему, готов с меня пылинки сдувать.

Только стоит мне лишний раз подняться с дивана, как он уже тут как тут: — Ольга, вам воды? Может, фруктов? Может, врача вызвать? Может, погулять по балкону?

Заботится так, будто я маленький ребёнок.

Только удовольствия от этого никакого нет. Вообще ничего нет. Потому что можно человека посадить хоть в золотую клетку, хоть бриллиантами её обложить, клеткой она быть не перестанет, как ни крути.

Всё это есть, а жизни нет. Самое страшное даже не в том, что выйти нельзя. Самое страшное начинается тогда, когда я беру пульт и включаю телевизор.

Стоит включить новости, как я вижу себя.

Свою фотографию. Машину. Репортажи. Слова ведущего о трагической гибели беременной супруги известного бизнесмена. И каждый раз внутри всё переворачивается.

Я машинально трогаю своё лицо, руки, живот.

Да вот же я. Живая.

Сижу на этом чёртовом диване, а по телевизору меня уже похоронили.

Господи… Да это вообще что такое? Какой-то кромешный ужас.

Настоящий криминальный мир. Какой-то боевик двухтысячных годов, не иначе.

Поддельные документы, новая жизнь, охрана, тайная квартира, мёртвая жена, которая на самом деле жива-живехонькая.

Если бы мне кто-то рассказал такую историю месяц назад, я бы сказала, что человек фильмов пересмотрел.

А теперь сама живу внутри этого фильма ужасов.

Только выключить его не получается.

А вот телевизор выключаю через пару минут. Не могу смотреть.

Не могу слышать собственную фамилию рядом со словом мол «погибла».

Потому что сразу представляю маму, Макса. И она, наверное, плачет каждую минуту. А я здесь и даже сказать им ничего не могу.

Сижу дальше. Развлечений нет. Никому не позвонить.

И ведь самое смешное, что я особо ни с кем и не общалась. Не висела часами на телефоне, не переписывалась сутками. Созвонилась с мамой, могла брату написать, иногда перекинуться парой сообщений с девчонками с универа — и всё.

Мне этого всегда хватало.

Но именно сейчас, именно в эту минуточку, когда этой возможности нет, мне хочется написать всем сразу. Вообще всем.

Хоть бывшей однокласснице, с которой пять лет не разговаривала. Хоть соседке снизу. Хоть продавщице из магазина возле дома.

Просто поговорить. Просто услышать человеческий голос… воспользоваться тем, что всегда было доступным настолько, что я даже не замечала этого.

Вот ведь человек… Пока что-то есть — не ценишь. А стоит потерять, сразу понимаешь, какое это счастье — просто набрать номер мамы и услышать её: