Я был плохим человеком.

Можно сколько угодно вспоминать, сколько денег я перевёл больным детям, сколько операций оплатил, сколько раз помогал семьям, которые не могли собрать нужную сумму, но это не делает меня добрым.

Я занимался благотворительностью, потому что мог, а потом возвращался в свой кабинет и ломал тех, кто вставал у меня на пути.

Больше всего я любил власть, деньги и хороший виски со льдом.

Любил смотреть, как люди меняют тон, когда слышат мою фамилию, любил знать, что любой вопрос решается одним звонком, входить в комнату и видеть, как остальные подбирают слова.

Мне нравилось держать всё в руках, пока собственное сердце не оказалось единственной вещью, которой я управлять не умею.

Ой… бля.

Сначала по нему проехались катком один раз, потом второй, и после Леры я был уверен, что больше никого не подпущу настолько близко.

Потом появилась Оля, и я даже не заметил, как отдал ей всё, что собирался сохранить при себе до смерти.

Рядом с ней я понял, что можно бояться не за себя.

Можно стоять у кабинета УЗИ и чувствовать, как от одного чёрного кружка на экране меняется весь мир.

Можно смотреть на женщину, которую ещё недавно считал предательницей, и понимать, что если с ней или ребёнком что-то случится, от меня останется только фамилия, деньги и пустой дом.

Я испугался этой зависимости сильнее любой пули.

Человек, которого любят, становится слабым местом, а человек, который любит, однажды обязан выбрать: держать рядом или отпустить, чтобы спасти.

Сегодня я выбрал отпустить, только никто не предупредил, что вместе с ней из дома уйдёт воздух.

После того как дверь спальни закрылась, я сидел на кухне и слушал, как она собирается.

Каждый шорох сумки, каждый шаг в коридоре, каждый ящик, который она выдвигала, будто скребли мне по костям, а я не поднялся.

Не остановил. Не сказал правду. Иначе всё, что я задумал, потеряло бы смысл.

Перед глазами теперь всплывает Лера, и я ловлю себя на мысли, что мне совершенно её не жаль.

Возможно, это делает меня последней сволочью, но я хотя бы не вру самому себе.

Она могла сказать, что заболела. Могла позвонить, написать одно сообщение, придумать любую причину, чтобы вытащить меня на разговор.

Я бы приехал. Нашёл врачей, поднял на уши клиники, отправил её куда угодно, заплатил бы любые деньги, даже если между нами давно ничего не осталось.

Она выбрала молчание, а Егор теперь пытается повесить на меня её смерть, будто я лично привёл болезнь к ней в дом.

Нет. У каждого человека есть выбор, и она свой сделала. Возможно, это стало её наказанием за то, сколько чужих судеб она растоптала, пока строила карьеру и шла по головам.

Лера была жестока, порой жестче меня, только умела прикрывать это улыбкой и красивыми словами.

Если она до последних дней продолжала играть в гордость, это не даёт Егору права превращать мою Олю в плату за чужую боль.

Он говорил, что любил её. Какая удобная причина.

Любил бы — забрал бы.

Увёз бы в другой город, в другую страну, послал бы меня к чёрту и строил с ней жизнь.

Если боялся, что я не дам им быть вместе, мог исчезнуть так, чтобы я никогда не нашёл.

У него были деньги, связи, голова на плечах, а вместо этого он годами сидел рядом со мной, пил мой виски, ел за моим столом и копил ненависть.

Это не любовь. Это трусость, которую он теперь пытается выдать за великое чувство.

Он не спас Леру, не выбрал её, не стал рядом с ней открыто, зато нашёл в себе достаточно смелости, чтобы добраться до беременной женщины, не имеющей к их прошлому никакого отношения.

И после этого ещё смеет говорить, что единственное, что я умею, — ломать жизни.

Он сам сделал именно это.

Взял мою боль, моё прошлое, мои страхи, собрал из них оружие и вложил мне в руки, зная, что я ударю по Оле. Попал идеально.

Снайпер, бля, ей Богу.

Только теперь ему придётся узнать, что бывает, когда оружие разворачивают обратно.

Телевизор продолжает работать, но я не слушаю. Смотрю сквозь экран, иногда подливаю себе виски и жду, когда внутри появится хоть что-то кроме этой выжженной пустоты.

Ничего не появляется.

Дом без Оли сразу становится огромным, хотя ещё утром я не замечал его размеров.

В коридоре больше не хлопают её двери, на кухне не звякает чашка, никто не ворчит, что я опять курил в кабинете, никто не оставляет на столе витамины и записку с напоминанием поесть.

Я сам выдавил её отсюда и теперь сижу, как идиот, прислушиваясь к дому, который больше не отвечает мне её голосом.

Виски не помогает. Деньги не помогают.

Даже мысль, что сейчас она уже далеко и находится под охраной, не даёт облегчения, потому что я знаю: она плачет из-за меня и думает, что отец её ребёнка отказался от них обоих.

На экране появляется выпуск новостей, и сначала я не обращаю внимания на ведущего.

Потом слышу свою фамилию.

Поднимаю голову и вижу перевёрнутую машину, искорёженный кузов, дым, пожарных, разбитое ограждение и людей в форме, которые бегают вокруг так, будто ещё надеются кого-то достать.

Машина моя. Номер мой.

Голос диктора сообщает о тяжёлом ДТП, называет меня известным бизнесменом, говорит о высокой скорости, мокрой дороге, возможной потере управления.

— По нашим данным, на пассажирском сиденье находилась беременная супруга бизнесмена, — продолжает ведущий, и слова входят под рёбра тупым лезвием. — к сожалению. Ни водитель, ни женщина не выжили.

Я нажимаю кнопку на пульте.

Телевизор гаснет, комната сразу проваливается в полумрак, а передо мной остаётся только чёрный экран с моим отражением.

Смотрю на себя и ничего не чувствую.

Ни злости, ни облегчения, ни страха. Пустота.

Такая, что я даже не понимаю, дышу или просто сижу здесь по привычке.

Вот и всё.

Очень правдоподобно.

Не понимаю… сижу, смотрю прямо и не понимаю, почему тогда хочется встать, разбить экран и заорать, что она жива, что никто не имеет права произносить её имя в прошедшем времени, что она моя жена и носит моего ребёнка?

Телефон начинает вибрировать на столе уже через пять минут.

Один звонок сменяет другой, экран вспыхивает именами партнёров, знакомых, родственников, журналистов.

Сообщения сыплются одно за другим: соболезнования, вопросы, предложения помощи, просьбы подтвердить информацию.

Я слушаю первый звонок и сбрасываю. Второй даже не принимаю. На третьем просто смотрю, пока он не гаснет.

Люди уже скорбят по женщине, которая сейчас едет в безопасное место и, возможно, проклинает меня.

Никто не знает, что я сам устроил эти похороны.

Никто не знает, что мой ребенок жив, а его мать должна исчезнуть из моей жизни, чтобы остаться в ней.

Абсурд.

Я всю жизнь покупал контроль над обстоятельствами, а сегодня заплатил за него единственным человеком, которого не хотел терять.

Когда на экране появляется имя Макса, я беру трубку.

Не потому что готов разговаривать, а потому что понимаю: от него не отмахнуться.

Он отвечает сразу, голос у него сорван, слова путаются, за спиной слышны ещё чьи-то крики, возможно, мать Оли уже увидела новости.

— Нодар, там новости... Мне сказали... Это правда? Оля была в машине? — спрашивает он, и после этой фразы я делаю большой глоток.

Хочется сказать ему, что она жива. Хочется послать всё к чёрту, назвать адрес, попросить забрать её, спрятать, обнять вместо меня. Но нельзя.

Чем меньше людей знают, тем дольше она останется в безопасности.

— Да. Оля была в той машине, — отвечаю я, глядя в чёрный экран, и собственный голос кажется чужим.

На другом конце исчезают все звуки.

Макс не говорит ничего, и эта пауза оказывается страшнее крика.

Я представляю, как он стоит с телефоном у уха, как пытается принять то, чего принять невозможно, как сейчас ему придётся сказать родителям, что их дочь погибла вместе с нерождённым ребёнком.