Пора так пора, пойдём. Я поправила покрывало, сложила книгу на стол и была готова пойти, когда в комнату протиснулась Танька с кувшином.

— Омовение вечернее, — пояснила она в ответ на мой вопросительный взгляд.

— Спасибо, Таня, — кивнула я, и тут уже пошла в столовую.

Ужин прошёл, как я понимаю, традиционно — болтал Мишенька — о том, с кем сегодня встречался и какие новости узнал, говорил Кирила Евсеич — о том, что из-за морозов застопорились какие-то перевозки, потому что за городом и в горах ещё холоднее, чем в Сибирске, остальные молчали. Но еду подавали вкусную, чай тоже хорош, к чаю сладкие пирожки, мне хватило этого вполне. А слушать и мотать на ус — ну, это становится моей безусловной здешней привычкой.

А когда я пришла в комнату после ужина, то первым делом полезла в сундук. За свежей сорочкой на завтра и ещё — достать тетрадку с записями папеньки, сравнить. Можно и Василию Игнатьевичу завтра показать, кстати. Но когда я подняла крышку сундука, то оказалось, что все вещи в нём совершенно мокрые.

Я принялась лихорадочно вытаскивать всё наружу. Одежда — бог с ней, с одеждой. Там ведь ещё шкатулка, и те самые тетрадки, и некоторые книги!

Вещи я вытащила прямо на стол, докопалась до шкатулки… слава всем высшим силам, сухая. И лежащие под ней две тетради — тоже. А вот книгам досталось, но не слишком, и хорошо, что переплёты кожаные.

Я схватила самую старую сорочку и принялась вытирать ею книги, вытерла, разложила по столу. Упёрлась в тот самый глиняный кувшин.

Заглянула внутрь — ни капли нет. И кто же это, Наташа или Танька? Скорее Наташа, наверное, Танька не осмелится. Или осмелится?

— Что это ты тут устроила? — вошедшая Наташа оглядела разгром и наморщила нос, как она всегда делала.

Ну да — стол и оба стула завалены разложенными сохнущими книгами и моей мокрой одеждой.

— А может быть, это ты устроила? — взгляд у меня в тот момент был совсем не мирный. — Когда я пошла ужинать, ты тут оставалась, и Танька твоя. Ты и сделала, да?

— Нет, нет, я не виновата! — заверещала Наташа и побежала куда-то наружу.

Я же вздохнула, высунулась в коридор и задумалась — где сушить мокрое-то? На улице морозить? Нужно кого-то спросить, к Матрёне сходить, что ли?

Но пока я соображала, Наташа привела Ульяну Федотовну, за бабушкой медленно шли обе её наперсницы.

— Что тут такое стряслось? — нахмурилась Ульяна Федотовна.

— Она вылила всю воду в свой сундук и говорит, что это я! — громко хныкала Наташа.

Ульяна Федотовна молча и хмуро посмотрела на меня. Подняла подсвечник, случившийся в руке, осветила наш разгром хорошенько.

— А мне зачем свои вещи портить? — спросила я. — Я бы, наверное, ей в кровать эту воду вылила, но никак не в свой сундук. У меня там книги ценные, между прочим, — о шкатулке и документах я благоразумно умолчала. — Я ужинать пошла, они с Татьяной тут вдвоём оставались.

— Неправда, это ты тут оставалась, Танька первая ушла, потом я, а ты последняя! — продолжала качать права дурная родственница.

Меня прямо до глубины души возмутило это наглое враньё, мне очень-очень захотелось просто подойти и дать ей в глаз, и дёрнуть за волосы… вдох, выдох, спокойно, Лина, не поможет.

— Не ври, — просто сказала я Наташе.

— Ульяна Федотовна, девочка-то новая правду сказала, она первой пришла, Наташа потом, — вдруг громко сказала подслеповатая Аксинья. — Я ж рядом с ней сижу, слышу всё. Сначала она села, а потом уже, спустя время, и Наташа подоспела. А воду вылить — много времени не нужно.

— Бабушка, она ж не видит ничего, откуда ей знать, — дерзко начала Наташа, но Ульяна Федотовна громко цыкнула на неё:

— А ну тихо. Что говоришь, Аксинья Савельевна, обмануть решила Наташа, да? Наташа, я тебя уже предупреждала, чтоб не смела мне врать, ясно? А ты что?

— Да это она врёт, — захныкала Наташа, — ничего я ей не выливала!

— Значит, её Танька вылила, она невоспитанная, дороги не уступит никогда, — заметила Серафима Севостьяновна.

— Фрося, иди к нам, — позвала Ульяна Федотовна. — И Таньку Аринину веди!

Фрося как будто поджидала неподалёку за дверью — тут же явилась.

— Что стряслось, голубушка Ульяна Федотовна?

— Таньку найди, да веди сюда.

Танька нашлась быстро, а за Танькиной спиной маячила маменька её, повариха Арина Мироновна.

— Что стряслось, Ульяна Федотовна? — почти что пропела повариха.

А следом за той по лестнице поднялась моя Матрёна, я даже выдохнула немного, и кто-то ещё — видимо, обитатели людской.

— Татьяна, смотри мне в глаза и не смей врать, поняла? — надо же, оказывается, бабушка-то умеет так же сурово, как и дедушка. — Кто воду в сундук вылил и вещи попортил?

Татьяна сначала хотела что-то сказать, но вдруг замялась и молчала.

— Говори, дитятко, как есть, говори, — подтолкнула её приживалка Аксинья.

Та молчала, молчала, и вдруг заревела.

— Я не виноватая, всё случайно вышло!

— И в чём ты не виноватая? — Ульяна Федотовна смотрела жёстко.

— Ни в чё-о-ом!

— Наташа? — бабушка взглянула в другую сторону.

Та тоже хлюпала носом.

— Говорите, девоньки, говорите, — негромкой голос Аксиньи разнёсся по небольшому коридорчику и словно заполнил его весь.

И обе девчонки, перебивая друг друга и хныча, начали рассказывать — что я им не сдалась низачем, что я заняла Танькино место в комнате, что меня похвалил Василий Игнатьич, а Наташу нет, и что вообще без меня им обеим было лучше.

— И что же, вы решили, что если напакостить, то лучше и будет? — сощурилась Ульяна Федотовна.

Обе продолжали реветь — что ничего они не решили, а просто так нечаянно вышло. Но всё равно поделом ей, то есть мне, а то что она вообще.

Вот-вот, а то что она вообще, нарисовалась, не сотрёшь.

— Что тут развели, спать пора уже добрым людям, а они разговоры разговаривают, — мы и не заметили, как подкрался по лестнице Кирила Евсеич, и тут же стало тихо, очень тихо, даже обе дурищи хныкать перестали.

Ему Ульяна Федотовна тут же и пояснила — что Наташа с горничной испортили мои вещи.

— Арина Мироновна, — хозяин только бровью повёл, а повариха уже стояла перед ним.

— Прости, Кирила Евсеич, нечаянно она, — повариха поклонилась едва не в пояс.

— Сама всё знаешь, так? — взглянул сурово. — Забирай, — кивнул он на Таньку, — и сама определи ей наказание, а мне потом расскажешь, как наказала. Напомни, что здесь я решаю, кто где живёт и кто что делает, а если она не согласна, так дорогу знает. И это тебя в любом доме примут с радостью, а её — нет, мы уж с Ульяной Федотовной о том позаботимся.

Арина Мироновна сжала сурово губы и только головой на Таньку шевельнула, да вниз пошла. Та припустила за матерью. А Кирила Евсеич продолжал.

— Наташка, много воли взяла, да? В тёмную до утра ступай.

Та заревела и беспрекословно пошла куда-то вниз. А Кирила Евсеич уставился на меня.

— Что испортили?

— Вся одежда моя мокрая, сушить надо.

— Суши. Фрося, покажи, где сушить, — огляделся, упёрся взглядом в Матрёну. — Поможешь.

Та только молча поклонилась.

— А ты придёшь утром до завтрака в мой кабинет, — сказал мне, повернулся и пошёл дальше по коридору в свою комнату.

Все выдохнули.

Ульяна Федотовна с ближними молча удалилась, остались Фрося, Матрёна да я.

— Показывай, что там, — брезгливо сказала Фрося.

Осмотрела в комнате мои вещи, сказала, где внизу можно их развесить, где взять тряпку, чтобы убрать воду на полу и что у нас с Матрёной полчаса на всё, а больше нечего по дому ночью шарахаться. Это звучало справедливо.

— Спасибо, Ефросинья Еремеевна, — я даже чуть поклонилась.

Та приняла это, как должное, и с поджатыми губами отбыла куда-то к себе. А Матрёна выдохнула и обняла меня.

— Ох, Ангелинушка, непросто тебе здесь будет. Что-то ещё хозяин для тебя с утра выдумает!

— Да как будет, что теперь. Я уж вовсе думала, меня признают виновной, а эти две просто всех обманут, и только.