— Кирилу Евсеича, говорят, обмануть сложно. Ещё Аксинью — про неё сказывают, что давно, в юности ещё, ходила к святому месту, и снизошло там на неё благословение, и неправду она на полёте чует, и говорит о том всегда обоим хозяевам, за то её тут и кормят.

Надо же, как бывает-то, подумала я, пока мы с Матрёной перетрясали мои немногочисленные одёжки, складывали их в деревянное корыто и потом тащили вниз, где вправду был закуток с верёвками — наверное, там обычно и сушили стирку.

— А Арина меня не заест за свою доченьку? — спросила потом уже,когда поднялись обратно в комнату и привели её в порядок.

— Ох, с ней тоже непросто. Она ж раньше служила аж в самом губернаторском доме, и муж её тоже, да кого-то он там, говорят, ограбил, и пошёл по этапу. Саму её не выгнали сразу только потому, что стряпуха отменная, хорошо выучилась, а Танька её совсем ещё мала была тогда. А когда Кирила Евсеич её оттуда переманил, то её и отпустили-то легко — мол, жена вора, зачем такую держать. Её-то за честную считают, но не забывают, кто её муж. А Танька… такая Танька. Кирила Евсеич Арину уважает, потому и Таньку сам не выпорол, а мог бы.

— И что, выпорют её?

— Арина сама и выпорет, да и выпорола уже, надо думать.

— А с Наташей что?

— А есть в нижнем этаже каморочка без окон, там лавка есть да ведро отхожее, туда отправляют тех, кого пороть вроде не за что, а наказать надо.

— И сколько ей там быть?

— Да до утра скорее всего, там и выпустят. А ты ложись спать, не тяни. Будешь долго сидеть — тоже достанется. И не забудь завтра явиться к хозяину-то.

Эх, рада бы забыть, да не забудется.

Матрёна ушла вниз, но свечу мне оставила. И я, конечно же, наказом пренебрегла, потому что когда ещё у меня будет повод рассмотреть моё имущество без неизменных свидетелей?

Книги книгами, хоть я и готова их читать — доставшиеся от папеньки сочинения посвящены истории и географии, и две книги вовсе на франкийском — так сказал сегодня Василий Игнатьевич — языке. И сейчас их сначала нужно просушить, а потом уже читать. Завтра спрошу во время урока — как лучше сделать.

Пока же я достала из сундука шкатулку. Поцарапать палец, помазать замочную скважину каплей крови, облизать царапину — и смотреть, как та шкатулка открылась.

Вроде бы всё на месте, но если замок открывается кровью, и явно не кровью Апрелковых, то никто его без моего участия не откроет, и хорошо. А сейчас можно прочесть, что здесь ещё есть, и посчитать деньги.

Девять рублей ассигнациями и ещё три с половиной монетами — наверное, это не слишком много? Но пусть будет. А что с бумагами?

Я ещё раз прочитала своё здешнее свидетельство о рождении, подумала, что это вообще может оказаться единственным доказательством принадлежности к папенькиному роду. Как сказала та женщина, в начале? Голохвостовы они, способны обращаться к смертным силам. И Матрёна говорила, что у папеньки остался брат — где-то там, в столице. Раздобыть бы контакты да письмецо написать, да?

Или уважаемый Платон Петрович все письма писал, брата извещал — и о женитьбе, и о рождении дочери, но никакого ответа не получил? Потому что оставшийся родственник не горел желанием общаться с государственным преступником? Тем более, если ему самому оставили всё титулы и имущество. Типа — моя хата с краю, ничего не знаю. Ладно, разберёмся.

Дальше в шкатулке лежали две записочки — очевидно, когда-то их писала своему возлюбленному Дарья Кирилловна. Красивый тонкий почерк, «Платоша», «вечно твоя Д». Вот-вот, вечно. Но если всё правда про тот свет и прочее, то они там сейчас вместе и счастливы.

Ладно, а что ещё? Письмо. Срочно-срочно читать.

Здравствуй, Платон.

Я всегда полагал тебя человеком разумным, и надеялся, что ты позаботишься об имени и чести нашего рода и не совершишь ничего такого, что могло бы навлечь на нас опалу у государя. Однако же, какие-то там идеалы, которыми заразили тебя твои приятели, оказались тебе дороже и имени родового, и фамильной чести. Мне жаль писать тебе такое, но произнесённых слов ты не слышал, может быть, обратишь внимание на слова написанные. Раз ты пренебрёг всем тем, что завоевали для нас наши предки, и что получили за верную службу государям нашим, ты не можешь рассчитывать на поддержку семьи. Ни на ту защиту, что даёт имя Голохвостовых, ни на имущество, ни на семейную силу. Тебе придётся справляться самому — или с помощью тех твоих друзей, кто там рядом с тобой, вместе с которыми вы придумывали и осуществляли ваши бредовые теории.

Даже не имея магических способностей, ты всё одно принадлежишь к магическому роду. И должен понимать о том, что маги всегда отвечают за тех, кому свыше не отсыпали сил. Тебя учили и воспитывали ровно так же, как и меня. Но ты, вместо того, чтобы помогать в поддержании порядка, переметнулся на сторону беспорядка, и заразил своим безумием других. Мне очень, очень жаль, что ты не слушал голосов разума, а ведь все мы говорили тебе, что не стоит — и я, и Червиньские, и Лосевы, и остальные наши друзья. Ты мог бы продвинуться по службе и что-то в самом деле изменить в жизни тех, о ком ты, как говоришь, печёшься, но ты предпочёл полную бессмыслицу — бунтовать против государственных устоев.

Что ж, я не оставляю надежды на то, что когда-нибудь достучусь если не до разума твоего, то до сердца. И тогда смогу похлопотать за тебя — чтобы разрешили тебе вернуться и наконец занять то место, которое ты должен был занимать по праву. Пока же ты упорствуешь, и я не желаю знать того человека, который принёс нашей семье столько бедствий.

Надеюсь, ты пребываешь в своих далёких краях в добром здравии и ясном рассудке, насколько это для тебя сейчас вообще возможно.

Твой брат Андрей

Вот так, оказывается. Брат Андрей. Андрей Петрович Голохвостов, надо понимать. Но он где-то там, далеко, неимоверно далеко от губернского города Сибирска.

Кстати, дата на письме стояла довольно давняя — за пару месяцев до рождения Ангелины. Платон Петрович уже был женат и ожидал прибавления в семействе. И может быть, надеялся на помощь и поддержку родственников своей жены, и полагал, что без поддержки со стороны собственной родни обойдётся. И раз больше писем от Андрея Петровича в шкатулке не нашлось, то, видимо, более братья и не общались.

Он там хоть жив, этот Андрей Петрович, или нет?

Чёрный бархатный мешочек лежал в самом низу. Интересно, что же там, думала я, когда распутывала завязки и заглядывала внутрь. Заглянула… и ничего не поняла.

Потому что там лежали три маленьких крестика, одинаковых, серебряных, совсем простых. Мне показалось… а потом я вытащила из-под слоёв одежды шнурок и посмотрела, и поняла, что нет, не показалось. Мой нательный крестик был ровно такой же, брат-близнец этих трёх. Совпадение? Вряд ли. Специальные крестики для детей семьи Голохвостовых? И что это означает?

Но более в шкатулке ничего не было, может быть, нужно поутру спросить у Матрёны, вдруг она знает? Пока же сложить всё обратно, да поскорее.

Шкатулка захлопнулась, и тут я услышала шаги в коридоре — полы поскрипывали, и ходить бесшумно невозможно. Что, увидят в щель под дверью, что у меня свет, и накажут? Я задула свечу, на ощупь разделась и упала в постель — потому что ну их, в конце концов их дом — их правила.

Мне ещё поутру с Кирилой Евсеичем объясняться, если я что-то понимаю.

Утром кто-то стукнул мне в дверь и прокричал:

— Барышня, поднимайтесь! — и убежал.

Ну да, если наша Танька наказана, то ей не до меня. Что ж, я и сама умею одеться, причесаться и умыться. Воды я вчера набрала, когда ходили с Матрёной, и предусмотрительно оставила часть на утро. Так что на аудиенцию к деду я была готова пойти в максимально возможном для меня в тот момент приличном виде.

Я уже знала, за которой дверью на этаже его кабинет, и постучалась. Дождалась разрешения войти и толкнула тяжёлую дверь.