Кто ей хвоста-то накрутил? Неужели Ольга Зиновьевна?

Я дожидаюсь, пока шаги затихнут, и рискую-таки обратиться к соседкам.

— Что случилось-то?

— А то ты не знаешь, что случилось, — бросает Лиза через губу. — Тебе что было велено? Не опаздывать. А ты когда явилась? Среди ночи где-то, никто и не видел тебя! Может, и вовсе утром!

— Явно же кто-то тебя пустил! — подхватывает Стеша.

— И теперь всем-всем из-за тебя влетит! — добавляет Маша, она уже чуть не плачет. — Эмилия Карловна сказала, что ей сказала Ольга Зиновьевна!

— Всем-то почему, — вот только ещё не хватало какого-то такого бреда.

Что делать-то? Я совершенно не понимаю. Я не делала ничего предосудительного — а только лишь ходила на дополнительное занятие, и чем я виновата, что оно случилось в неурочное время? У них тут с этой их магией всё не как у людей, вот и занятия тоже не днём, а когда придётся!

— Да потому, что ты уже всем надоела! — срывается в сердцах Лиза. — То тебе франкийский язык, то тебе отдельные занятия, теперь вот ещё и ночью! Да все мы уже поняли, что ты там ночью со своим учителем делала!

Ну вот ещё, только не хватало.

— Тебя бы туда, ага, — вздыхаю. — Коломенцева, ты дура. Не суди о том, чего не знаешь и знать не можешь.

— Чего это не могу, могу, очень даже могу! Может, тебя высекут или выгонят! И кого-нибудь получше нам дадут!

— Коломенцева, ты чего орёшь, будто на торгу? — в спальню входит Тань, а за ней стоят её сёстры. — Вот если ты сию минуту не оденешься и не приберёшь постель, тебя точно накажут, за компанию с Линой.

И правда, наша спальня похожа чёрт-те на что — постели неубраны, мы неодеты, зато и вправду орём, как на базаре. Я подхватываю полотенце и иду уже умываться — ну их всех, короче.

Когда я возвращаюсь, то спальня уже прибрана и пуста — кроме моей кровати, ясное дело. Ничего, прибрать всё и одеться — дело недолгое. И что, к Ольге Зиновьевне? Пойду-ка я лучше по той лестнице, которая не возле столовой, а то ещё задержусь и ещё наскребу на свой хребет.

Она уже поджидает меня в своём кабинете, так и впилась взглядом, будто я совершила совсем невесть что.

— Доброе утро, Ольга Зиновьевна.

— И где ты вчера была?

— На практическом занятии, — отвечаю честно, смотрю в глаза.

— И что это за занятие такое, которое началось в сумерках и закончилось никто не знает когда? В котором часу ты вернулась?

— После полуночи, — снова будем честными.

— И как ты попала внутрь? Кто отпер тебе дверь?

— Никто не отпирал, я вернулась магическим путём.

— Каким ещё магическим путём! Не ври, маги тоже ходят ногами, как люди!

— Некоторые не только ногами.

— Или ты пришла утром, когда уже отперли дверь? А ночевала неизвестно, где?

— Почему сразу неизвестно, где? — мне становится обидно.

— Ведь никто не слышал, как ты возвращалась!

— Потому что я пришла тихо и спать легла так же тихо. Не хотела никого будить.

— Сегодня без завтрака, без обеда и ни на какую магию не пойдёшь. А вечером посмотрим. Сейчас немедленно в класс, — произнесла Ольга Зиновьевна безапелляционно.

— Хорошо. А в туалет по дороге можно зайти? — а вдруг?

— Зайди. Елена Павловна, проводите!

Откуда-то взялась воспитательница одной из младших групп, сама тоже молоденькая. Зыркнула на меня, я едва удержалась от того, чтобы не глянуть на неё в ответ. Подумала, что только хуже будет.

К счастью, в сам туалет она вместе со мной не пошла, и я этим воспользовалась. Шаг — и я в доме пана Адама. Правда, там в такую рань поднялась только Алёна Силантьевна.

— Алёна Силантьевна, миленькая, скажите пожалуйста пану Адаму, что меня наказали за то, что вчера поздно вернулась, и я сегодня не приду, хорошо?

— Уж скажу, — кивнула та, а руки её словно сами по себе брали с блюда оладьи, заворачивали в тряпицу и совали мне. — Держи, потом съешь там как-нибудь.

Я поблагодарила, взяла с блюда ещё одну и затолкала в рот целиком — так быстрее. Оладья оказалась горячей, есть было неудобно… ничего, проглотила. Вкусно.

Ещё один шаг — и я снова в нашем туалете. Прячу свёрток за пазуху, чтобы не нашли, то есть — пытаюсь. Принюхиваюсь.

Тьфу ты, видимо, еду нельзя носить через тени? Или нужно с ней что-то сделать, чтобы не испортилась? Мои оладьи ощутимо испортились, и это было самое-самое сильное огорчение сегодняшнего утра, остальное меня уже не трогало. Пришлось выбросить.

Я вышла и под конвоем Елены Павловны пошла в класс — сейчас начнётся закон божий. К счастью, успела до начала занятия, а то бы ещё и тут схлопотала наказание.

Правда, наш батюшка меня не трогал, сижу да сижу, и ладно. Зато все остальные учителя как с цепи сорвались — то и дело вызывали и спрашивали. Я отвечала, и почти везде отвечала хорошо, как обычно. Наверное, это меня и спасло, и никаких дополнительных наказаний я до обеда не получила.

А после обеда я подошла к Эмилии Карловне и спросила — будет ли франкийский язык. Она буркнула, что ничего не будет, и мне следует пойти на рукоделье и заниматься там тем, что положено.

А языки и магия, значит, нам сегодня не положены. Обед тоже. Ладно пойду в класс, посижу там. К столовой я даже не приближалась — чтобы не дразнить себя едой.

Вообще в последние дни организм мой разбаловался на пирогах и другой еде Алёны Силантьевны. У меня возникло ощущение, что он принялся усваивать пищу в полную силу, и как будто я даже стала немного покруглее — и пару пуговиц на форменном платье нужно бы перешить, я их в начале под свои размеры подгоняла. И как будто платье стало чуть короче. Молодой растущий организм, так выходит?

И этот молодой растущий организм очень хотел есть. Но я сказала ему — учимся терпеть лишения.

Я сидела в классе одна и вообще дремала, когда меня снова разбудили. Знакомые голоса звенели тихонечко, молодцы — чтобы не привлекать внимания.

— Что случилось, Лина, почему ты сидишь одна? — Это Маруся.

— Лина, ты такая грустная, что произошло? — это Верочка.

— Лина, кого побить? — это Стёпка.

— Спасибо, хорошие мои, никого бить не надо, — я уже не грущу, я улыбаюсь. — Учителя перебесятся, Эмилька тоже. А Лизка Коломенцева просто дура.

— Она так орала утром, даже мы слышали, — фыркнула Люба.

— Да ну её, — отмахнулась я. — Допрыгается когда-нибудь, она ж не только мне гадости делает, а много кому.

В коридоре послышались шаги и голоса, и мои друзья мигом исчезли. А я приветствовала Арину Васильевну и вместе со всеми получила задание.

С раскроем и шитьём фартука я провозилась до ужина. Ну и что, пустят меня в столовую или нет? Не буду торопиться, погляжу, как сложится.

Но на ужин меня пустили, и после ужина я даже не сразу пошла в спальню — посидела в соседней, с тройняшками, и мальчишки заглянули.

А когда я зашла к себе, то оказалось, что куда-то пропала Лиза.

Мы не сразу сообразили, что она именно пропала. Остальные четверо были на месте, и даже её лучшая подружка Стеша забеспокоилась не сразу. А только когда уже настало время ложиться спать, и пришла Эмилия проконтролировать процесс.

За окном апрель, сумерки наступали уже достаточно поздно. Но ложились мы всё одно по темноте, и Эмилия только хотела уйти, прихватив лампу, но увидела, что кровать Лизы пуста, и не то, чтобы просто пуста, но вовсе нетронута.

— Стеша, где Лиза? — спросила она строго.

— Я не знаю, она ещё после ужина куда-то пошла, я её не видела, — принялась канючить Стеша.

Вообще Лиза могла пойти по игровым делам — можно спросить про неё у Ильи. Но я уже почти легла спать, мне бы сегодня если не выспаться, то хотя бы просто поспать побольше, чем вчера.

— Может, в умывальной или в нужнике, — пожала плечами Маша. — Да придёт сейчас, Эмилия Карловна, вы не переживайте только! Мы скажем ей, что вы на неё сердиты.

— Попадётся Ольге Зиновьевне — пускай пеняет на себя, — сказала Эмилия Карловна и вышла, унося лампу.