Наташа на то только всхлипнула.

— И не реви, брось эту привычку — чуть что реветь. Нечего тут, — сказала добрая бабушка и отправилась в столовую.

А я пошла переодеваться к ужину. Наташа на меня только зыркнула недобро, но ничего не сказала, да и ладно.

Так худо-бедно мы дожили до возвращения Кирилы Евсеича и Мишеньки. Вечером того дня за столом мы все слушали рассказ о поездке в Култук, о тяготах долгой дороги, о том, что по льду Байкала было бы быстрее, чем по тракту, но по дороге заезжали ещё в какие-то деревни, поэтому быстро не вышло. Я привычно отмечала, что моё домашнее «рядом» здесь обычно равняется долгой и непростой дороге, нужно привыкать. Но мне пока не нужно никуда ехать, и значит — посмотрим. Глядишь, вдруг тут поскорее Транссиб построят? Если такие вот активные купцы заинтересованы?

И я настолько погрузилась в свои мысли, что едва не прослушала о себе.

— Наташа и Ангелина всё это время занимались делами по дому, учатся, справляются. Почти всегда, — сказала Ульяна Федотовна.

Что же, неужели прямо за столом станет ругать Наташу?

Нет, не стала. Ничего не добавила.

— И правильно, — закивал Кирила Евсеич. — Умение девице полезное, пускай. И что делали?

Ульяна Федотовна рассказала, что делали, и тут встрял Мишенька свет Кириллыч, будто кто его просил.

— Пускай тогда и у меня завтра уберутся, что ли?

— Пускай, — не стала возражать Ульяна Федотовна.

Я даже не сомневалась, что к Мишеньке отправилась Наташа — в целом, как я поняла, отношения у них были неплохие, Мишенька её не шпынял. Он в тот день к завтраку не вышел — изволил спать, и любящая маменька уговорила сурового папеньку не ругать дитятко — устал ведь, умаялся с дороги, и вообще нужно ведь дать человеку и пожить немного, не только делами заниматься. К обеду Михаил свет Кириллович явиться изволил, и сказал, что вечером отбудет по делам, а пока дома.

Его комната была в самом конце коридора второго этажа, туда пошла Наташа с веником, но через небольшое время вернулась.

— Иди, я не справляюсь. Не достаю до притолоки, протереть надо.

При том, что я ничуть не выше неё, и что там? Я осторожно двинулась, осторожно открыла дверь — пошире, мало ли, и ощутила тот момент, когда что-то натянулось и откуда-то сверху упало Наташино ведро с водой — с невероятным грохотом. Завизжала оказавшаяся за моей спиной Танька, в глазах стоявшей рядом Наташи я увидела неприкрытое торжество.

На визг из общей гостиной вышел Мишенька.

— Вы рехнулись, девки? У меня ж там сюртук новый возле двери, — побежал, поскользнулся в луже, подхватил с лавки сюртук, принялся стряхивать — сколько-то воды на него, конечно же, попало, а откуда-то из внутреннего кармана вывалился портсигар и прикатился по мокрому полу прямо к моим ногам.

Я подняла его, собираясь отдать, но он оказался раскрыт, видимо, от удара, на пол посыпались сигары, я попыталась закрыть и бросила взгляд на внутреннюю поверхность крышки. Чёткими буквами там было выгравировано: «Его превосходительству Петру Андреевичу Голохвостову на добрую память. Петербург, 1851»

Вот честно, я даже не сразу сообразила, что такое попало мне в руки. Но всё же зацепилась взглядом за фамилию — так-то у меня пока ещё нет на эту фамилию безусловного рефлекса. Точнее, есть, но — у памяти тела? Или как это ещё назвать? То, что там ещё оставалось внутри от той, здешней Ангелины, дёрнулось. И даже можно сказать, беззвучно завопило.

Пётр Андреевич, говорите? Дедушка, однако? И… какого чёрта?

Видимо, на лице моём написалось что-то нехорошее, потому что я услышала какое-то бурчание, недовольство, возмущение… пока ещё не выраженное в словах, не произнесённое, но — уже готовое пролиться. Однако мне сейчас море было по колено.

— Откуда у вас эта вещь? — спросила я у Михаила Кирилловича.

Просто спросила. Дрожащим тоненьким голосом, совершенно не производящим впечатления.

— А тебе какое дело? — он, кажется, тоже пока ещё не понял, что произошло.

— Это… не ваша вещь, — тихо, но настойчиво проговорила девочка, то, что осталось от той несчастной Ангелины.

Девочка, которую не сказать, чтобы баловали, но любили и заботились. Как могли, как умели. И уж наверное, что-то рассказывали о семье — не только материнской, но и отцовской тоже. И наверное, она знала, кто таков этот Пётр Андреевич и по какому поводу ему подарили эту штуку. Штука, к слову, тяжёленькая, ещё, поди, литая, серебряная, наверное, превосходительствам что попало не дарят?

— С чего ты взяла? — продолжал переть буром Михаил свет Кириллович.

— С того, что тут подписано, вот! Вы у папеньки моего это взяли, да? Пока мы его хоронили, вы в его вещах рылись?

— Ты что несёшь, — попытался было он притормозить меня, но куда там!

— Вы вор, Михаил Кириллович, — сообщила я ему в полной тишине — люди вокруг в изумлении слушали всё это. — Вы взяли вещь, которая вам не принадлежит, хотя не имели на то никакого права. Вы обокрали покойника.

Я смотрела ему прямо в глаза и потихоньку, по небольшому шажочку наступала на него. Он попятился.

— Рехнулась, да? Уберите от меня эту сумасшедшую, — Михаил Кириллович только головой вертел, довольно беспомощно, к слову, вертел.

— Ангелинушка, стой, — кажется, это Матрёна.

— Да остановись ты, куда прёшь!

— Акулька рехнулась, смотрите все!

— Загрызёт Михайло Кириллыча, как есть загрызёт!

— Спасайте, сам-то не справится!

— Сам только серебро у покойников тащить!

— Покойник-то придёт и спросит, он же, говорят, колдун был! Али зазря треплют?

— А Михайло Кириллыч-то в штаны и наложит!

— Смотрите, кто кого!

— Что за шум, а драки нету? — вездесущий Кирила Евсеич прибыл на поле битвы с запозданием и потребовал пояснений.

И ему тут же в множество голосов радостно рассказали:

— Михайла Кириллыч спёр у колдуна, Дарьи Кирилловны, царствие ей небесное, покойного супруга, какую-то колдунскую штуку, а дочка егонная это дело просекла и призвала его к ответу!

— Да это Дашкина дочь взбесилась, её собака бешеная покусала, не иначе, — пытался отболтаться Михаил Кириллович, но как-то неубедительно.

Может быть, как раз потому, что никакой поддержки ему не случилось?

Послушай я тогда повнимательнее, поняла бы, что и Мишеньку распрекрасного в доме не любят, и скажи я иное и иначе, дальше всё тоже повернулось бы по-другому. Но мною в тот момент владела та, мелкая несчастная Ангелина, которую лишили всего, и даже не дали отгоревать и оплакать отца, и вот она видит предмет, явно знакомый ей и явно связанный с той, прошлой жизнью, у чужого человека, и просто бьётся в истерике.

— Вы тут главный, да? — я отвернулась от Михаила Кирилловича и попёрла на его отца. — И скажите тогда ему, можно воровать или нет! И кто он после такого! Или что, главный только над бессловесными, а своих не трогаете, какими бы гнилыми и подлыми они ни были? — мне не то, что не было страшно, мне вообще было в тот момент никак, только бы выплеснуть всё то, что назрело внутри, и рвалось наружу.

— А ну тихо, — прикрикнул Кирила Евсеич на нас на всех. — Молчать!

И стало тихо. Не шептались, только глазами друг другу показывали — гляди, мол, что творится.

Я тоже молчу, стою, дух перевожу.

— Акулька, девка бестолковая, опять ты впуталась куда-то, — вздохнул Кирила Евсеич. — Чего стоим, дела нет никакого, что ли? — оглядел грозным взглядом собравшееся местное население. — Коли нет, так найду сейчас, рады не будете!

Конечно же, всех бездельных как ветром сдуло. Остались Ульяна Федотовна, её ближние, Фрося, Наташа и Михаил Кириллович. Танька тоже попыталась сбежать, но Кирила Евсеич не дал — схватил за шиворот и затормозил.

— А ну, стой, чует моё сердце, без тебя сызнова не обошлось, — оттолкнул он её к стене. — Ну девки, ну бестолковки, ну задам я вам, долго будете помнить! Много воли взяли, да? Михаил, ты-то как в эти бабьи дела замешался?