Я на минуточку даже подумала показать этой, гм, особе свою метрику. Но потом подумала дальше — мы здесь с нею вдвоём, никто нас не видит и не слышит, отберёт бумагу — и поминай потом, как звали. Вот если бы свидетели были, тогда другое дело. А так…

— Никто не отвечает за грехи своих родителей. Даже если они не во всём были правы, я-то тут причём?

— Если ты и с соседками по спальне такая же высокомерная, то неудивительно, что девочки недовольны, — сообщает мне начальница. — А про княжну забудь — по документам ты Апрелкова и звать тебя именно так! И если не прекратишь своё самоуправство, распоряжусь высечь и в тёмную запереть, поняла?

Понять-то я поняла, но вот начальница никак не понимала, что я дала своим товарищам по здешней жизни то, чего им не хватало — объединяющее дело. И это дело ещё было ценно тем, что исходило не от учителей-воспитателей, а от товарищей, возникло на том же самом уровне, от человека, равного по статусу.

Я подумала-подумала и тихонько обсудила ситуацию сначала с Тимохой и Тихоном, самыми разумными старшими мальчишками, а потом и с моими призрачными друзьями. Тимоха был только рад нагреть воспитателей, он так и сказал.

— А мы тихонько, орать не будем и запираться не будем, — усмехнулся он. — А Стрекоза пускай утирается.

Стрекозой Ольгу Зиновьевну звали за массивное пенсне, в котором она и впрямь напоминала стрекозу. И воспитанники её не любили — в отличие от той же Эмилии, например, хоть она и сделалась с обитателями нашей спальни холодна, наверное получила от той же Ольги Зиновьевны за непорядок.

Ночная моя команда пригорюнилась, когда я рассказала им о разговоре с начальницей.

— Она будет за тобой следить, — вздохнула Люба. — И ничего не спустит и не даст.

— Она вредная, — вторила Нюта.

— Да ладно, что мы, вредных не видели, что ли? — возражал Стёпка.

Нужно было понять, как проводить голосования, чтобы не попадаться. Конечно же, ставили на стражу городовых, те предупреждали о появлении воспитателей, и мы успевали разбежаться. Но игра замедлилась в формальном смысле, зато пышным цветом расцвели всякие другие игровые события. Мы собирались на светский вечер, а Эмилии сказали, что учим стихи на завтрашний урок, мы провели заседание у губернатора о том, как жить дальше, мы устроили бал, но танцевать никто не умел, поэтому играли во дворе в «третьего лишнего» и в «ручеёк», пока не замёрзли.

Ольга Зиновьевна попыталась пару раз выговорить мне за неподобающее поведение, но все наши стояли за меня горой — не была, не делала, не говорила. Пай-девочка эта ваша Апрелкова.

А ещё дня через три стало понятно, к чему всё это — в приюте ожидалась проверка. Какие-то представители комитета попечителей, от которых зависело, как нас будут дальше финансировать.

К приходу той проверки дом наш поставили на дыбы — мыли, скребли и чистили. Конечно, мыли и скребли мы сами, нас снимали с уроков в хвост и гриву. Никто нам толком не говорил, что за проверка, нам приходилось ловить обрывки разговоров воспитателей, но те, конечно же, замолкали, только лишь увидев, что кто-то из воспитанников прислушался к ним.

На моих глазах соседки — Лиза и Стеша — попытались подлизаться к Эмилии, и расспросить — кто такой к нам едет, но та не сказала ничего, не ваше, мол, дело, и отстаньте, займитесь уже чем полезным. И тогда я додумалась наконец-то отправить в разведку моих невидимых прочим друзей.

Я уже неплохо наловчилась ходить непонятным, но доступным мне способом по помещениям приюта. Правда — только ночью, когда меня не могли увидеть живые и спросить, что это вообще такое. И мы встречались почти каждую ночь, чаще ненадолго, чем до утра, но иногда, бывало, засиживались — обсуждали игру, конечно же.

Они знали, кто что сделал, кто о чем договорился втайне от других, доносили мне всё, о чём сговаривались оставшиеся разбойники, о чём сплетничают старшие девчонки. Они же рассказали, что мои распрекрасные соседушки, Лиза и Стеша, насплетничали Эмилии, будто я встречаюсь с Тимохой и Тишкой исключительно из сердечного интереса, а вовсе не по игре, игра — только маскировка. Меня это взбесило до крайности, потому что для меня как раз главным была игра, а все возникающие на её почве и невозможные в другом случае ситуации — побочным продуктом. Но в приюте должны быть здоровые отношения между воспитанниками, а не то, что было до игры, теперь-то даже те прежние задиры, кто в игре не участвовал, бить и задирать других остерегались. Потому что мальчишки пару раз получили от тех же Тимохи, Тишки и молчаливого Савки, а девочки — от старших Марьяны и Сони, те были на хорошем счету и у Ольги Зиновьевны, и у самой директрисы, и обидчики получили заслуженное.

Так вот, разведкой занялись Стёпка, Люба и Нюта. Они дня три выслушивали, вынюхивали и всячески пользовались выгодами своего положения, а потом принялись рассказывать мне, что узнали.

— Слышь, Лина, там не просто комиссия, там прямо, ну, всё серьёзно и непросто, — говорил Стёпка. — Какой-то человек прямо от самого губернатора. То ли нажаловался кто-то, то ли наши попечители кому дорогу перешли.

— Не заплатили что ль? — хмыкает Люба.

— Может, и так, мне сказать забыли, — пожимает Стёпка плечами.

— А ещё к кому-то из попечителей приехала родственница из самой Москвы, и тоже захотела в попечители, и она придёт и будет здесь всё высматривать и вынюхивать. А в Москве-то всё не так, как у нас, ясное дело, и она ж наверное захочет всё сделать, как там у них бывает, а наши боятся. Вдруг всех выгонит без расчёта даже и новых найдёт? — сообщает Люба.

— И все-все боятся, не только Эмилька, а ещё и Ольга Зиновьевна, и как бы не сама директриса! — Стёпка важно поднимает палец к потолку.

Я благодарю их за сведения — так всё становится понятно. Если и впрямь нам грозит какая-то новая метла, которая по новому пометёт — то конечно же, все боятся за себя и своё место. А тут ещё Апрелкова с какими-то завиральными идеями.

Но завиральные идеи чувствуют себя хорошо. Потому что игра потихоньку идёт, несмотря на прямой запрет. И нормальные, человеческие отношения тоже продолжают распространяться.

Комиссия приезжает в один из обычных будних дней — когда мы все на уроках. И для начала именно что ходят по классам, смотрят на сами классы, на вид детей и учителей, идут дальше. В обед мы видим их в столовой — важные люди, и мужчины, и женщины, человек десять, одеты примерно как Кирила Евсеич и его семейство одевались, но его самого нет, и хорошо. Дальше ходят на уроки, сидят и слушают, что мы отвечаем, смотрят за нами в столовой, и некоторые даже остаются на ночь в приюте — вовсе что-то неслыханное, никогда такого не было, говорят старожилы.

Игра притихла — голосований не проводим, потому что если увидят, то явно подумают что-то лишнее, чего нет и не было. И так на каждую кучку детей в коридоре смотрят с подозрением, ну или мне так кажется.

Я ведь и впрямь не подумала о том, что с дочери государственного преступника может быть совсем другой спрос, нежели с обычных детей. И что же, выходит, Кирила Евсеич ещё и всё правильно сделал, когда определял меня сюда?

А потом ещё и начинаются беседы с воспитанниками. И управляет ими, как говорят, как раз та самая чья-то родственница из Москвы, и наши здешние сотрудники говорят о ней нехорошо, а проще сказать — злобно шипят. Что приехала тут и раскомандовалась. Но она среди тех, от кого зависят деньги, поэтому в лицо, конечно же, улыбаются. Да, Мария Владимировна. Никак нет, Мария Владимировна. Конечно, Мария Владимировна.

Я сама видела эту Марию Владимировну раза три, и чем-то она отличалась от прочих. Ощущением каким-то, что ли. Но старшие, кто уже побывал на такой беседе, рассказывают — не ругается, не кричит, расспрашивает — сколько лет, давно ли в приюте, что любишь-умеешь делать, что думаешь о своей жизни после приюта. И вроде как она довольна, если на все вопросы ей ответишь и особенно — если понимаешь, куда можешь пойти и применить себя. Если не можешь ответить — она сама говорит, мол, куда можно устроиться сироте с небольшим, но образованием.