— Дохляк это, скрытень называется, — с видом небывалого превосходства сообщает мне Вовка совершенно обычным образом.

— Но она же сейчас… — мне так и хочется рвануть на помощь пану Адаму, правда, я совершенно не понимаю, что могу сделать.

— Стой, где сказано, — Вовка истолковал мои сомнения совершенно правильно. — Пока не велено — нос свой туда даже и не суй, без тебя хватит, кому дело сделать. Пану Адаму она такая на один зуб, или даже на половину того зуба. Уж поверь, я всякое видал.

Я только вздохнула, даже и не желая представлять, что такое всякое он видал.

И в самом деле пан Адам тем временем скрутил завывающую Лушку тонкими серебристыми путами, она подёргалась в них и перестала, и теперь было видно, что она совсем не может быть живой.

— Поди, ещё и воняет, если две недельки-то где-то в доме пряталась, — комментировал Вовка. — Интересно, как они все до такой жизни-то дошли?

— Наверное, пан Адам сейчас будет спрашивать? — то есть мне бы этого очень хотелось, я как кино смотрела.

И наверное, пан Адам хотел спросить. Но стоило ему убрать заслон, ограждающий хозяина дома, как тот поднялся и попёр на него всем своим весом и ростом.

— Ты чего творишь, подлая твоя рожа? Я чего просил — взглянуть! А ты мне что с женой вытворил?

Правда, пана Адама этот выпад не смутил нисколько.

— Сядь, Михал Матвеич. Кто и что вытворил — про то мы сейчас и будем дознаваться. Сам позвал меня — теперь уже терпи.

Он лёгким движением руки вернул эту глыбу на его место на лавке и снова поставил ту преграду, что раньше, как я поняла, защищала его от Лушки, а теперь — не позволяла буйствовать и мешать выяснять, что, собственно, происходит.

— Да что такое-то, — тот попробовал рвануться обратно, налетел на невидимую преграду, заматерился.

— Не сквернословь, пане Михал, — пан Адам наклонился над лежащей Лушкой, осмотрел. — Не ведаю, что там меж вами вышло, но явно же что-то нехорошее, да? И ты ведь знать не знал, что она мертва, когда до меня шёл, так? Не видел я в тебе ни малейшего сомнения. Как так вышло-то? И что, у неё не было ни ближней девки какой, что ли? Как скрыть-то смогли?

Купец сидел на лавке, смотрел на лежащую Лушку и вид у него был… очень озадаченный, да? Ну, как проматерился, ясное дело.

— Девки дворовые были, две. Только я уж дня три али четыре не видел ни Маньку, ни Дуську. Да я им всем, бабам этим, что, сторож что ли? Не был никогда и не нанимался. Дом в порядке, ужин подают, дела идут — чего ещё надо-то? Бабу надо, ясное дело, для того её и завёл, а она, значит, сбёгла в отдельный покой, и говорила, что нездорова, но я подумал — одумается да в покой супружеский, значит, вернётся. А она, как ни велю ей прийти, всё время за своё — мол, сны ей снятся, что зовёт её, Аграфена, сталбыть, Алексеевна. И всё твердит, что грехи надо отмаливать, её и мои.

— Ну про грехи тебе виднее, и ксёндзу твоему. Кстати, не желаешь кликнуть, далеко он у вас тут живёт?

— И что я скажу ему? — вытаращился купец.

— Как есть, так и скажешь. А он молитвой поддержит, лишним, чую, не будет.

Купец подумал-подумал, видно, непросто было ему решиться, но — всё же решился.

— Фимка! Фимка! Сёмку посылай до отца Мирона! Скажи — важно! — закричал купец. — Что будет-то теперь, скажи? Вот ясно же, что всё зло от баб! В какую яму-то эта дурища меня затянула, вот скажи?

— Ксёндз ваш придёт, расспросим её, расскажет, — кивнул пан Адам на лежащую на полу кучей Лушку.

Теперь она совсем не походила на молодую красивую девчонку. Вот ведь, и что у них тут произошло? Да как так можно, чтобы неживой… кто-то там… выдавал себя за живого?

Видимо, я сказала это вслух, потому что Вовка только усмехнулся.

— Дохлые очень изворотливые бывают, иной раз и по цельному месяцу могут скрываться, и голову всем в доме морочить, ну, пока кто со стороны не придёт и запах не учует или ещё что. Она ж поди и в зеркалах не отражалась, и еды не брала, и лицо не умывала, ну и что там ещё люди делают, только никто ж не заметил, выходит.

— И многих ты видел таких? — надо же понимать, часто ли такое случается.

Вовка разом замолк, посопел, репу почесал.

— Если честно — первый раз живьём вижу. Ну, в натуре чтоб, не на картинке в книге, и не со слов пана Адама, — сказал, не глядя на меня.

— Но ты хоть знаешь, что это за штука, — я чуть было не сказала «фигня». — А я и как называть, не знаю, и вообще впервые вижу и слышу.

— Да ты и маг без году неделя, — пожал он плечами.

Застучали двери, послышались шаги — Фимка и Сёмка, оказавшийся мелким мальчишкой, привели, очевидно, здешнего священника. Отец Мирон выглядел молодым — лет тридцати, наверное, темноволосым, темноглазым. Приветствовал мужчин, хозяин подскочил с лавки и поклонился в пояс, пан Адам просто кивнул — как знакомцу.

— Что стряслось, Михаил Матвеич? — спросил отец Мирон уважительно.

— Так вот, отче, взгляни, что с Лушкой моей сталось, — вздохнул купец.

— Нежить? Как сталось, что Лукерья оказалась нежитью? — священник суров глянул на пана Адама.

Тот только развёл руками — мол, не знаю.

— Михал Матвеич сам позвал меня взглянуть на пани Лушку, да вот только смотреть-то не на что оказалось, нет больше той Лушки, а есть скрытень, и не удивлюсь, если тот скрытень кого-нибудь из домашних тоже прибрал.

— Ефимия, не пропадал ли кто из дворни? — спросил отец Мирон у здешней старушки негромко, но строго.

— Да нет, не пропал, никто не пропал, — замахала она руками. — Сами ушли. Дуська к матери отпросилась до воскресенья, третьего дня ещё, а Манька… что-то правда, я Маньку-то со вчера не видела, как не поняла-то, что не вижу? — старушка озадаченно уставилась на отца Мирона, а потом отмерла и принялась истово креститься.

— Дозволишь спросить её? — поинтересовался пан Адам у священника. — Али може сам расспросишь?

— Сам не смогу, — покачал тот головой. — Говори уже, я прикрою живых.

И раз! — поставил преграду между паном Адамом и Лушкой — и остальными. Живыми.

Что, отец Мирон — маг? И какой-то другой маг, потому что делал он сходное с паном Адамом, но ощущалось это совсем иначе?

А пан Адам тем временем поднялся на ноги, стряхнул пальцы, проговорил какую-то формулу, я не смогла разобрать ни слова, протянул руку… и я ощутила момент приложения силы.

— Кто ты? — спросил он.

Куча на полу зашевелилась… и оттуда раздался тихий хриплый голос.

— Лукерья я…

— Как ты умерла?

— Так муженёк, скотина, убил.

Что?

Кажется, я это заорала вместе с тем самым муженьком, но Вовка толкнул в бок — стой, мол, смирно и слушай.

— Как он тебя убил? — а вот пан Адам остался неколебим.

— Да как всегда бил… кулаком. Я всегда поднималась, а тут не смогла. Сразу не смогла. А потом меня такая злость на него взяла, что… что поднялась. И ушла в рабочий свой покой на лавку. И он не пошёл за мной, а ушёл к себе. А потом я ему сказала, что нечиста, и он не трогал меня… седьмицу не трогал. А после уже пришлось думать, что говорить… чтобы не дотронулся, чтобы даже не коснулся.

— И ты придумала сны и Аграфену Алексеевну.

— Она по правде во снах приходила, плакала, сердешная, что Михайло её как кобелём был, так и остался. И при ней ни одной юбки не пропускал, и теперь такой же.

— Барин, барин, — зашептала Фимка, — спросите про Андрей Михайлыча.

Михаил Матвеевич как зыркнет на неё, но она живо спряталась за отца Мирона.

— А что Андрей Михайлович? — спросил пан Адам.

— А что он отцу скажет, если тот отец у него невесту отобрал? — мне показалось, что Лушка горько усмехнулась. — Он и уехал так далече, как только смог, и сказал, что пока отец жив, ноги его в этом доме не будет. А прочие сынки поглядели на это и жениться не торопятся.

— И ты хотела отомстить?

— Я ждала, когда он не утерпит и ночью придёт ко мне. И он бы остался со мной. В иное время уже пришёл бы, но тут сказал — ладно, пока пост, пускай так. Утерпел.