— А откуда мне знать, что это Апрелкова справилась? — Ольга Зиновьевна не сдаётся.

— В классе все девочки видели, что произошло. А что дальше — я вам расскажу, — говорит Мария Владимировна, и она тоже сурова и строга. — Или мне вы тоже не верите? Если сомневаетесь в словах его высокоблагородия Ивана Дмитриевича, то чьё свидетельство вы готовы принять во внимание?

Ольга Зиновьевна тут же умолкает и поджимает губы, и переключается на Эмилию. Та стоит, бледна и несчастна, смотрит на тела на полу, и слёзы безмолвно льются по щекам.

— Поняла, как бывает, если за порядком не следить? — говорит ей Ольга Зиновьевна.

— Нет, не в порядке дело, — качает та головой сквозь слёзы. — Лизу никто не любил, вот она и старалась всем попасть на глаза. Вам, мне, Арине Васильевне, Анфисе-кухарке, дамам-попечителям, старшим девочкам и ещё кому-нибудь. Только бы её приметили, сказали ласковое слово, обняли и пожалели. Потому и пошла с неживыми, что думала — теперь-то точно приметят. И была готова уводить сама, тоже чтобы одной не оставаться.

— Мы не обязаны их любить, — изрекает Ольга Зиновьевна. — Мы должны заботиться о том, чтобы они были сыты, одеты, заняты делом. Чтобы не пошли по кривой дорожке, ни мальчики, ни девочки. Чтобы понимали, что жить надобно честным трудом. И чтобы по завершении обучения могли тем честным трудом заработать себе на кусок хлеба. И это уже много, понимаете, Эмилия Карловна? Понимаете, сколько ресурсов всё это требует и каких денег стоит? На любовь уже ни сил, ни средств не остаётся. И чтобы не допускать подобного, — кивает она на лежащие тела, — нужно хорошенько за ними присматривать! Это же Вера Рябцева, Люба Толстых, Варя Вишнёва и Туся Маркова, — говорит со вздохом. — Они ж в эпидемию год назад все умерли, и что пошло не так? Отпели, как положено, что там ещё-то?

— А может, они из тех, кого не успели похоронить, кто умер, да потом во флигеле лазаретном сгорел? — спросил кто-то из воспитателей, заглядывавших из коридора.

А шепотки шли дальше, распространялись по всем у дому — нашли, всех нашли, и Лизу Коломенцеву, и тех, кто её увёл, всех нашли, спаси и помилуй нас, господи.

— Ольга Зиновьевна, вы поняли, что если бы не Ангелина — то Лиза увела бы и Козину, и остальных, с кем в спальне жила? — неожиданно для всех нас спросила Эмилия. — Я видела из дверей, как там вышло. Она не испугалась. Я-то как поняла, что Лиза неживая уже, так и просто даже шагу сделать не смогла. А она и смогла, и Стешу спасла, и нежить упокоила. А если бы не она, если бы её не обвиняли, если бы она не пошла к наставнику, то мы бы сами и не поняли ничего! Так бы и считали, что просто дети нас обманывают. И нас бы тоже увели, всех бы увели!

— Что за ужасы вы тут говорите, Эмилия Карловна, прекратите немедленно! — Ольга Зиновьевна брезгливо морщится. — Как есть, так и есть уже, всё, точка. Нам придётся сообщить обо всём попечителям, и хорошо, что госпожа Ремизова собственными глазами всё видела. И позаботиться о детях. Обо всех — и о живых, и о мёртвых. Батюшку Феодосия сюда позвать немедля. Урок уже закончился, что там с ужином? Пойдите и проследите, и Апрелкову тоже заберите в столовую.

— Идь, децко, — пан Адам легонько подтолкнул меня к дверям. — Дою́тра.

Я уже знала, что «ютро» означает «завтра». Я тихонько попрощалась с ним, с Иваном Дмитриевичем и Марией Владимировной, и бросила последний взгляд на лежащие тела. Прощайте Верочка, Люба, Варя, Туся. И Лиза.

В коридоре толпились все подряд, и как раз Анна Иннокентьевна отправляла всех в столовую.

— Никакой опасности нет, пропавшая Коломенцева нашлась, увы, мёртвой, мы непременно помолимся за упокой её души. И за души тех, кого нашли вместе с ней.

— А как нашли-то? И где? — спросил кто-то из мальчишек.

— Маги нашли, то не нашего ума дело, — строго ответила директриса.

— У Линки спросим потом, — говорит кто-то, — она как пить дать всё видела и знает!

— А чего у неё лицо такое, будто ревела?

— А ты сама попади вот так, тоже заревёшь!

В общем, я дошла до столовой и до нашего стола, там на меня уставились и соседки мои, и все остальные.

— Ты жива? С тобой-то всё слава богу? — неожиданно спросила Стеша.

— Я жива. Со мной всё слава богу, — кивнула я.

Жива, здорова, завтра пойду изучать магию дальше — что ещё мне может быть нужно-то? А о чём плачу до сих пор — то только моё, других не касается.

Но после ужина ко мне подошла Тань. Внимательно меня осмотрела и спросила тихонько:

— Не расскажешь, что там вышло-то? Кто Коломенцевой не позволил Козину увести на ту сторону?

— Что ты видела? — спрашиваю.

И уже из того, что ответит, буду соображать — что говорить мне самой.

— Всё видела, — пожимает плечами Тань. — Если бы не ты — Козиной бы не жить, она сама вроде докумекала, ну и ещё ей подсказали, конечно, в какую сторону думать. Она ж и в страшном сне бы не увидела, до чего её подружка дошла.

— Подружку просто увели, — пожимаю плечами.

— Вот-вот, увели. И ты ведь знаешь, кто увёл, да?

— Знаю, но их уже нет. Ни одной из тех, кто уводил. Больше никого не уведут.

Боится, что ли? Нет, вроде не боится. Тогда что именно хочет знать?

— Всех упокоили? Всю компанию? — продолжала допытываться Тань.

Что? Она знает всю компанию? Так-то однажды было, что они зашли, когда я со своими соседками в спальне воевала.

— Знакома, что ль, с ними? — не понимаю, пускай говорит.

— Ну вот ещё, с неживыми знакомиться. Да мы их всех и так знали, пока они живые были. Девчонки в нашей группе, парень — помладше.

— И что, ты с ними дружила? С неживыми?

— Нет, конечно. Но знала, что они тут. Мы все трое знали — кто таковы. Но раньше они никого не уводили.

— А тут поняли, что могут. И попытались. Двое, остальные были против. Потому и не дали Козину увести. Они с той стороны, я с этой.

— И ладно тогда.

— Выходит, ты тоже маг? И сёстры твои? Но почему тебя не учат? И как госпожа Ремизова тебя проглядела? — правда, если обычные люди не в курсе, то тройняшки вечно что-то видят и что-то знают.

— А мы ей не показывались, так вышло. Она бы увидела и всё поняла. Мы подрастём ещё немного и двинем на материнскую родину, там будет лучше. Сейчас пока велик шанс, что поймают да вернут, или ещё что попытаются сделать.

— Но говорят, магу нужно учиться, нет? — я смотрю на неё и не понимаю.

Потому что от всех знакомых магов есть определённое ощущение, от Тань и её сестёр я такого не чувствую.

— Нужно. Но здесь некому нас учить, — пожимает та плечами. — Мы не повелители огня и не повелители смерти.

Я так и хочу спросить — а что вы тогда такое, но вспоминаю слова пана Адама о том, что из теней все видятся в своём истинном обличье. И не говоря Тань ни слова, шагаю в тени.

И… охреневаю, вот, потому что жизнь меня к такому не готовила.

Это, чёрт возьми, даже и не человек. Что-то вроде гриба, только большое, живое, колыхающееся, даже мухоморная шляпка имеется. Связанное тонкими нитями грибницы с двумя другими… ой, нет, не двумя, их больше. Тонкие-тонкие нити идут куда-то… куда-то далеко. Здесь у нас Сань и Мань, а ещё где-то есть Ань, и Инь, и другие… ничего так, да?

— Ты что за хтонь? — спрашиваю я, выныривая в мир.

— Понравилось? — хохочет Тань. — Кто кем уродился, да? Мы вот такие. Часть мира, память о тех, кто жил в мире до людей.

— Я слышала о… мухоморных девушках, — когда-то давно, дома, я читала что-то такое из дальневосточной мифологии. — Они приходили и морочили голову людям, если я не ошибаюсь.

— Люди, наверное, так и думают, что им головы морочили, — Тань всё ещё смеётся. — Что поделать, если мать наша не вполне человек? Отец не больно-то спрашивал её, хочет ли она быть с ним и рожать от него, и очень удивился, когда понял, что вышло. Сказал, что лучше бы три парня, чем три девки, и мать наша очень быстро его покинула, вернулась к своим. Хотела и нас забрать, но он не дал, сказал, что сама пусть проваливает, а если нас заберёт, то он её убьёт. А так думал, что мы вырастем, и нас можно будет с выгодой без приданого замуж отдать. Но не дожил, убили его, видимо, язык-то длинный слишком, и хотел слишком многого, и не только от нас с матерью. А нас сюда отдали.