Я уже знала, что Вовку наставник берёт с собой почти всегда, и нередко даёт ему самому упокоить неживое. Мне же предстоял первый выход.

Ещё я знала, что заранее обычно непонятно — что предстоит увидеть, будет это только-только народившаяся посмертная сущность — я теперь знала такие слова — или же уже набравшаяся сил от живых. Но если моя судьба — бороться с этим вот, то нужно идти и учиться, так ведь?

И я иду. Завязываю волосы, убираю под платок — чтобы не мешались. Ещё бы куда деть это дурацкое приютское платье, чтобы в длинной юбке не путаться, но — другого ничего нет. Хоть Мария Владимировна и выполнила своё обещание — у меня появились неплохие крепкие башмаки, хорошего качества чулки — несколько пар, и несколько новых сорочек — раз я не хожу на рукоделие и не могу их сшить сама. Конечно, на меня косились, и учителя, и одноклассницы, но Тань ухмыльнулась и напомнила — а вот увела бы вас Коломенцева на ту сторону, и не было бы вам никакого дела до чужих сорочек.

На удивление, тот случай изрядно примирил со мной всех тех, кто до того по каким-то причинам меня не любил. Стеша Козина больше не огрызалась, да и другие девчонки в спальне — тоже. Принимали мою помощь на математике — когда не могли решить задачу. Подсказывали на законе божьем — если я забывала какие-то слова и детали во время ответа. Сторожили мою порцию, если я запаздывала на ужин.

И что, для того нужно было вот такое — со смертями, с бедой? Тьфу. Но как есть.

И вот я сижу за столом дома у пана Адама, ем вкуснейшую рассыпчатую кашу с маслом, слушаю Вовкину болтовню — о том, что некромант никогда не останется без куска хлеба и той самой каши с маслом, и вообще о том, как хорошо быть некромантом. И мотаю на ус — значит, если выучусь и сдам какие-то там экзамены, то смогу, как и пан Адам, так же охотиться на неживое и тем жить. И хорошо бы.

А потом мы собираемся выходить — уже в сумерках. Пан Адам велит Алёне Силантьевне нас не ждать, ложиться спать, но оставить на печи горячей воды и еды. И затем объясняет нам задачу.

— Так, любезные мои ученики, — он говорил «укоха́ны мо́и», я уже привыкла настолько, что даже и не переводила себе. — Отправляемся на Иерусалимское кладбище. Церковный сторож сказал, будто там кто-то пошаливает ночами, а пропадали ли люди — того мы пока не знаем, и он не знает тоже. Но может статься, что это вовсе живые — так тоже случается. Живых не убивать, только пугать и лишать возможности двигаться, их мы просто передадим в полицию, и пускай сами разбираются. Всё понятно?

Мы с Вовкой киваем.

— Так, вижу, живым понятно. Теперь неживые. А ну-ка, покажитесь.

— Выходите, — подтверждаю я слова наставника, потому что знаю — без моего слова не покажутся.

Выходят, даже выглядывают — вроде бы уже привыкли, не опасаются ни Вовки, ни пана Адама, но всё равно с осторожностью. Кланяются наставнику.

— Ваша задача — быть всё время начеку, охранять Аниолка. Если она зазевается, задумается, будет смотреть не туда, куда нужно — помогайте. Встряхните её, ну и о врагах не забывайте. Вы тоже сила и тоже мощь, вас трое, не тушуйтесь и бейте, ясно? Аниолек, смотришь за ними и командуешь, поняла? Им неживые не страшны, и если вы научитесь держаться вчетвером единым фронтом — станете непобедимы, ясно?

— Ясно, — киваем мы все.

И одним шагом следом за паном Адамом переносимся ко Входо-Иерусалимской церкви, сторож которой и позвал нас посмотреть — кто ночами на погосте озорует.

Правда, тот сторож, будучи разбужен, не может сказать ничего определённого.

— Да разве ж я знаю, господин маг, кто там! Ну, слышал сам, как ходят, видел — вроде огоньки какие светят, а как я пойду-то туда? У меня ж ни ружья, ни амулета какого, окромя нательного креста, что я с ними сделаю-то? Да ничего!

— В какой части кладбища ходят и огоньками светят?

— Да вон там, за деревьями где-то, — пожимает сторож плечами.

Весна нынче не очень торопится, и деревья вот только-только начинают покрываться молодыми листочками. Город утопает в зелёной дымке — только сосны да ёлки стоят тёмными, но и на них появляются новые побеги. И я понимаю, что сквозь голые стволы берёзок да лиственниц вполне так видно — если кто-то светит огоньками.

— Влодек, Аниолек, прислушались. Что слышим?

Я честно прислушалась и не услышала ничего. Разве только ветер чуть шелестит ветками.

— Можно Стёпку отправить в разведку, он узнает, — говорю шёпотом.

— Верно, децко, — кивает пан Адам. — Что ж, отправляй.

Я вызываю Стёпку и прошу разузнать, есть ли кто на кладбище — живой или нет. Нюта увязывается с ним, а Маруся остаётся при мне. Но впрочем, Нюта очень скоро возвращается.

— Есть неживой! Один! Стёпка остался караулить!

— Шагаем тенями, выходить не торопимся, — командует пан Адам.

Я тянусь мысленно к Стёпке, ощущаю его. И делаю шаг, а все остальные — за мной.

— Вон, смотри, — говорит мне Стёпка.

И я смотрю. Мне уже объяснили, что у магов отличное ночное зрение, да я и привыкнуть успела. Вижу некую туманную фигуру — нет, она не похожа на живого. Белесая, чуть светится. Склоняется к земле, будто обнюхивает крест, а потом… роется в земле? Да ну?

— Аниолек, вперёд, — говорит пан Адам. — Мы рядом.

Я шагаю в реальный мир, первым делом накрываюсь защитным куполом — я теперь уже это умею, и только потом бью по туманной фигуре.

Но… эффекта нет. Фигура поднимается, воздвигается напротив меня, колеблется… и вдруг принимает человеческий облик.

— Ангелинушка, доченька, — говорит… он.

Я не сразу понимаю, кто передо мной, ведь я видела его… один раз. Передо мной стоит Платон Петрович Голохвостов.

— Деточка, — продолжает он, — как ты тут, одна-одинёшенька? Отчего так одета? Кто кормит тебя, кто заботится о тебе?

— Батюшка, вы умерли уже почти пять месяцев тому и похоронили вас совсем не здесь, что вы тут делаете, и какая нелёгкая не даёт лежать спокойно? — интересуюсь.

Всё же хорошо, что я не вполне Ангелина. У той-то вполне могло крышу сорвать.

— Да как ты разговариваешь, бессовестная, — неожиданно «покойный папенька» меняет облик и превращается в неизвестную мне даму.

Тьфу ты, дама-то известная, и это, простите, уже из прошлого не Ангелины Голохвостовой, но моего, моего собственного. Тётушка, старшая сестра моей мамы, покойная уже давным-давно и, гм, в этом мире она побывать никак не могла. И даже одета она не по-здешнему, а как я её помню — в юбке чуть за колено, по здешним меркам неприлично короткой, и кофте собственной вязки, в туфлях на невысоком плоском каблуке.

— Тётя Аня, идите, куда положено, — до меня наконец-то доходит, что нужно не разговоры разговаривать, а бить, и я собираюсь с духом и швыряю в нежить пригоршню силы.

Ну то есть на занятиях с паном Адамом я учусь разным способами применять силу, и на тех самых занятиях я вполне так могла уже выдать и россыпь искр, и неплохой по мощи заряд, и множество искр — россыпью, фонтаном и ещё по-всякому. Здесь же удалось сформировать разве что невнятную плюху — вроде как водицы в луже зачерпнула и бросила.

— Лина, Лина, не спи!

— Линка, ты чего, бей его!

Его? Так это он или она? Да не важно, кто! Я встряхиваюсь и повторяю — уже более приличным сгустком силы, а потом вспоминаю, что умею формировать щупальце, и могу им подержать одной рукой, а второй тем временем добить. Но пока не отработаешь всё это на практике, конечно же, ничему особо не научишься.

Вот я и учусь — держу и бью, бью, пока не понимаю, что держать некого и не за что, а нежить осыпалась серым пеплом на землю мне под ноги. Что, ура? Я победила?

Я выдыхаю и улыбаюсь моим неизменным помощникам, но откуда-то долетает сначала тоненький вой на грани слышимости, а потом и полноценный вопль — и меня мгновенно обступает пяток неживых. Откуда взялись? Не важно. Бить.

— Стёпка, помогай! Девочки, тормозите крайних, я по всем разом не попаду!

Кажется, тут надо бить по площадям — хлестать щупальцами, и что, можно отрастить не одно, а поболее? Три, пять?