— Можешь считать, что тебе таким образом повезло, Аниолек, увидела удивительное, — посмеивался пан Адам. — Но не боись, на твой век нежити хватит, всякой и разной. Сейчас ступай к себе и спи, маг должен твёрдо стоять на ногах. Кто прицепится — так и скажи, что у тебя сегодня урок такой, я спать велел. А завтра придёшь — будем дальше учиться.

И пошла я, радостная, спать. Всё польза.

Следующая моя нежить была попроще — просто посмертная сущность, почти что даже и не агрессивная. Упокоилась легко. А ещё неделю спустя позвали нас в Хомутово — там, оказалось, прямо целый дружок-собутыльник у местного возчика, что товары купцам возил на городскую ярмарку. Приходил по темноте, закладывали они с тем возчиком за воротник, да и уходил обратно до новой ночи. Возчик уже с Пасхи толком не просыхал, а дружка Емелю — так его звали — никак не удавалось ни отвадить, ни просто не пускать. Его, говорят, в дверь, а он в окно, в щель, через подпол вместе с мышами.

Пришлось того Емелю, конечно же, упокоить, а я подумала про себя — что вот не пили бы, так и стал бы он Ерохе-возчику настоящим товарищем, как мои ребята — мне. А так Ероха уже почти до белочки дошёл, свезли его в город да в ту же Кузнецовскую больницу определили, а там уже — как выплывает, жить захочет — справится.

Каждая новая такая встреча с той стороной была для меня событием. Я помнила их всех по именам — кого узнала, конечно, помнила все их истории, помнила, кто из них что говорил мне самой — если говорил, конечно. Но — страха уже не было.

Это такая работа. Дома в анатомичке мне тоже поначалу было неуютно и неприятно, а потом — работа. Я умею её делать, я знаю что-то такое, чего не знают обычные люди. И здесь примерно так же — работа, и я учусь её делать. И заодно узнаю больше о мире, о разных его сторонах и о сущностях, его населяющих.

Лето пришло и ушло. Пан Адам говорил, что летом нежити меньше, чем зимой, а вот зимой наползёт — считать устанем. И не только в Сибирске, а и в окрестных городках и сёлах тоже. Пока меня брали только близ Сибирска, Вовку — того подальше. А мне пан Адам говорил, что не смогу пока далеко шагнуть тенями, вот прибудет у меня силы — и тоже стану дальше ходить. А пока — всё, что моё, меня не минует.

И я практиковалась на местной нежити, чаще всего мелкой. А мои призрачные друзья знай, помогали мне.

Но когда ночами ко мне стали приходить странные сны, никакие друзья помочь мне не смогли.

Первый такой сон я увидела после того, как впервые сумела упокоить нежить сама, без помощи моих друзей, Вовки и пана Адама. При жизни этот неживой был пронырливым парнем-воришкой, все торговцы на рынке его знали, и все грузчики, и все подавальщицы в ближних трактирах. Попрошайничал, если не давали так — то крал, если ловили — прикидывался убогим и болезным, и нередко отбалтывался, и его не только отпускали, но и давали с собой ломоть хлеба, а то и что-нибудь посущественнее. Рассказывали, пробавлялся этот Мишутка так лет с семи-восьми, из тех явно, кто не попал в наш воспитательный дом, а мог бы. Но видимо — вольному воля, вот и остался на той воле. И доходился.

Кто его убил — не дознались, но вот случилось. Не то приезжие, у коих не было повода относиться к местному воришке снисходительно. Не то задолжал каким уважаемым людям из местного воровского общества, не то нарвался — концов не нашли, понятное дело, да и не сказать, чтобы очень уж тщательно искали. И похоронили — как положено.

Да только вот что-то пошло не так, и он повадился приходить туда, где при жизни проводил всё своё время. Пугал людей — торговок, возчиков, подавальщиц, честных покупателей. Скинулись они и обратились к пану Адаму, а тот поставил задачу мне.

С тем Мишуткой я знакома ранее не была, оттого, наверное, и не задумалась ни на мгновение. Раз — и нету Мишутки, ушёл, куда таким идти положено. Пан Адам хвалил, и все деньги, что заплатили ему, отдал мне, сказал — заработала. Я же взяла с благодарностью, а потом подумала и заперла в свою шкатулочку, а ту шкатулочку давно уже хранила в тумбочке и научилась укрывать заклятьем от разных любопытных глаз.

И стоило мне лечь спать после того Мишутки, как сразу и привиделось мне, что стою я посреди леса — вот прямо черновая тайга. И дома доводилось бывать, и здесь, думаю, такого добра и вблизи города хватает. Вроде стою на тропиночке — такой, несмелой, почти незаметной, по ней идти чуть проще, чем по мху и бурелому рядом, вот я и смотрю под ноги — куда дальше ступать, чтобы ни в какую яму не провалиться и ничего себе не сломать. И едва не валюсь наземь, услыхав голос посреди вот этого всего.

— Идёшь, да? Выросла? Возомнила себя могучим магом?

Я так испугалась, что даже не сообразила, что это ко мне так обращаются и чего-то хотят.

— Эй, вы тут вообще кто?

— А не твоего умишка дело, — отрезают мне в ответ.

Смотрю — и впрямь передо мной стоит некто в чёрных штанах и чёрном же кафтане, в стоптанных сапогах, а лицо скрывает низко надвинутая шляпа. Но прямо скажем, не самого приличного вида человек. И что ему от меня надо?

Но он не собирается объяснять мне, кто он таков и что ему надо, зато совершенно неожиданно атакует меня прямо с ходу. У него такие же щупальца, как и у меня, точнее — как у пана Адама, толстые и мощные, и одно захлестывает меня за плечи, и я позорно падаю прямо на тропу под ноги этому человеку.

— Да иди ты в… — с языка моего рвутся все подходящие слова и словечки, отчасти ещё домашние, он кривится.

— Молчи уж, не к лицу девке такое говорить, — ухмыляется.

А у меня совсем своё мнение о том, что девке к лицу, а что — нет. Дожидаюсь, пока нагнётся ко мне, собираюсь с силами и выкручиваюсь из его захвата, и швыряю ему в лицо немалый такой заряд, да не серебристый — мертвенно-серый, его так и относит от меня по тропе метра на три.

— Ах ты ж… — он мигом поднимается, но я в этом месте просыпаюсь.

Открываю глаза, понимаю, что сердце суматошно колотится, а всё тело в холодном поту. И что это такое было? Говорю «куда ночь, туда и сон», трижды, как ещё дома в детстве научили, поворачиваюсь на другой бок… и сплю дальше.

Этот неизвестный приходил ещё несколько раз, каждый раз — после моего удачного выхода против нежити, пока я вспомнила о том на занятии и сообразила рассказать пану Адаму. Он долго выспрашивал — что я запомнила о том человеке, о том, что и как он говорит, и что вообще от меня хочет. Но я ничего особенного и не вспомнила — ну, одет неброско, чтобы с ходу не выделяться, определённо маг, имени своего не называет. Чего-то хочет, всегда нападает, но мне удаётся вывернуться и сбежать.

— А чего ж сама не нападаешь?

— Не знаю, — говорю честно, и понимаю, что и вправду не знаю.

— Ты можешь, ты сильная и ты уже многое умеешь, попробуй, — говорит он.

И буквально на следующую ночь сначала я встречаюсь с мелкой нежитью на Иерусалимском кладбище, а потом во сне — с тем человеком.

Сначала я пыталась спрятаться и сжаться — как обычно. Но потом как наяву услышала голос пана Адама — совершенно спокойный.

— Естешь жива, естешь магем, можешь, вшистко можешь.

И откуда что взялось! Руки, позиция, мощные щупальца хватают этого… этого, валят на землю, подтаскивают… и тут с него падает шляпа, и вижу я вовсе не лицо, а голый череп, жутковатый и безглазый, и слышу тоненький вой, и разом с тем издевательский смех.

— Не отличила, не разобрала, мёртвого с живым перепутала!

Но я сначала упокоила эту мерзость, а потом уже обернулась. Мой неведомый враг стоял шагах в десяти, и выглядел он ровно так же, как и всегда, и теперь я увидела разницу — в самом деле, он жив, а тот, кто только что нападал на меня — нет. Ну и ладно, как говорится, я показала ему домашний ещё неприличный жест и швырнула пригоршню разных серых огоньков, я уже знала к тому времени, что живым-нормальным это очень не нравится.

Но враг мой со смехом поймал всё это и… проглотил. И получил что-то такое, чего никак не ожидал — плохо ему стало. Как завоет, упал в корчах, корёжился… а я услышала за спиной знакомый смех.