Сейчас Наташе сравнялось тринадцать лет, и содержали её, судя по тому, что я видела, не так и плохо. Но — дед не скрывал своих намерений отдать её с выгодой для семьи замуж, как только она войдёт в возраст.
Следующим дожившим до вменяемого возраста ребёнком была мать Ангелины Дарья Кирилловна. Очевидно, её тоже хотели выдать замуж с выгодой для семьи, но что-то пошло не так, и в Урике на ярмарке она повстречала Платона Петровича, быстро за него выскочила — побегом и увозом, потому что Кирила Евсеич упёрся и сказал, что свадьба состоится только через его труп. Родила дочь и не пережила родов.
А третьим оставшимся был самый младший сын, Михаил Кириллович, ему едва сравнялось двадцать лет, типичный «сыночка-корзиночка», любимец матери. К его услугам были все модные портные, каких только можно было найти в губернском городе Сибирске, у него был свой выезд, он посещал театры, концерты и прочие проявления общественной жизни и наотрез отказывался жениться, как ни настаивал Кирила Евсеич. В отличие от отца, вырос он высоким и стройным, и даже фамильный крупный нос на нём смотрелся поизящнее, чем у его батюшки. Ульяна Федотовна любовалась и пшеничными кудрями, и голубыми глазами, и повторяла, что Мишенька — вылитый Петя, её покойный старший братец.
Жил Мишенька в родительском доме, и хоть стремился на полную волю, Кирила Евсеич ему той воли не давал. Говорил — вот женишься, возьмёшь на себя филиал — хоть в Хомутово, хоть в Култуке, хоть даже и в Верхоленске, тогда и будешь жить сам. Но Мишенька не хотел ни в Култук, ни в Верхоленск, он хотел оставаться в губернском городе с его светской жизнью, и в семейном бизнесе участвовал поскольку-постольку. Кирила Евсеич злился, но заставить его не мог — Ульяна Федотовна уговаривала пожалеть младшую кровиночку.
А ещё в доме обитало множество совсем других людей.
Я понимаю, что богатство человека в здешние времена определяется ещё и тем, сколько человек он способен прокормить. Так вот, в доме Кирилы Евсеича кормились человек двадцать. И это при том, что он показался мне весьма прижимистым. Но — очевидно, на статус он не скупился.
У него самого был человек в услужении, я затруднялась, как назвать эту должность — тот самый Демьян. Он правил лошадьми, если Кирила Евсеич куда-то ехал, он стаскивал с хозяина сапоги по возвращении вечером домой, он передавал его распоряжения — подавать, накрывать, принести воды, хлеба или настоечки в неурочное время, позвать к нему кого-нибудь из домочадцев. Он же передавал задания на день от хозяина, если таковые случались.
Кирила же Евсеич вставал до зари, завтракал и отправлялся заниматься делами — или в лавку, или куда-то в городе, или же принимал визитёров в кабинете. Если визитёры были достойные, то разговоры велись тихие, а в кабинет то и дело носили либо чаю с пирогами, либо настоечки с закуской. А бывало, приходил кто-нибудь совсем по иному поводу — например, на второй день моего житья в этом доме пришёл какой-то человек виниться, что не может долг отдать и просить отсрочку. О деталях узнал весь дом — потому что голос хозяина гремел на оба этажа и подвал с чердаком. Он высказался о бездельниках, не желающих и не умеющих работать, и о том, что таковых совершенно не жаль. Видимо, в глазах Кирилы Евсеича неумение зарабатывать было самым страшным грехом, какой только можно вообразить.
При Ульяне Федотовне состояли целых три женщины — Фрося, я с ней первым делом познакомилась, помладше, и две постарше — Аксинья и Серафима Севостьяновна.
Фрося была на все руки — горничная, камеристка, лекарка. Обихаживала хозяйку, одевала-умывала, бегала в лавку за целебными травами, заваривала их и давала, следила за одеждой и обувью. И собирала по дому слухи и сплетни — подслушивала, подглядывала, и рассказывала потом хозяйке. Матрёна мне сразу сказала, чтобы я была с этой Фросей максимально осторожна — потому что соврёт и недорого возьмёт, и оболгать кого-нибудь для неё дело обычное. А если вдруг хозяйка на кого нажалуется хозяину, то дело плохо.
В чём именно состоит это «дело плохо», мне пока узнать не удалось. Но через три дня после моего водворения в дом Кирила Евсеич подался куда-то из города по делам — да надолго, дней на десять. И дышать в доме стало ощутимо проще.
Аксинья же и Серафима Севостьяновна были приживалками Ульяны Федотовны. Обе состояли с ней в каком-то дальнем родстве — одна была дальней кузиной по матери, а вторая кем-то там по отцу. Обеим уже шёл седьмой десяток, Аксинья плохо видела и перемещалась по дому, держась за стеночку, а Серафима Севостьяновна ходила только с тростью — что-то там у неё было с ногой, очевидно — что-то не то. Обе почтенные женщины день-деньской сидели в гостиной с Ульяной Федотовной и говорили, говорили, говорили — я изумлялась, как они не устают. Им прямо туда доставляли все городские новости — часть в виде тех же слухов и сплетен, а часть в виде газеты «Восточно-Сибирские губернские ведомости». Газету из них читала только Ульяна Федотовна, и то с помощью пенсне, и как мне показалось, она не слишком любила это занятие. Чаще звала Наташу, и Наташа ту газету им читала вслух. Кроме чтения и разговоров, почтенные дамы занимали себя прядением и вязанием, а ещё весьма любили пить чай. К Ульяне Федотовне нередко заходили в гости соседки и приезжали жёны других купцов, в этом случае подавался чай с выпечкой и сладостями.
Чай подавали горничные, их в доме было несколько, все они подчинялись Фросе, то есть это для Ульяны Федотовны она была Фрося, а прочим — Ефросинья Еремеевна. Ей кланялись, называли по отчеству, говорили уважительно. Лет так сорока, статная, с недобрым взглядом — так и рыскала по комнатам в поисках какого-нибудь непорядка. А в горничных служили деревенские девчонки, желавшие устроиться в городе — если им везло, они выходили замуж и съезжали по месту службы мужа. А Кирила Евсеич привозил из деловых поездок новых. Считалось, что девушка из деревни лучше городской, потому что скромнее, держится тихо, довольствуется малым, а если с ней что не так — городская домой к батюшке побежит, а деревенской куда бежать? Значит, будет изо всех сил за место держаться.
Что делать, если дорогу заступит Мишенька свет Кириллыч — тут рекомендаций не было, но девчонки боялись его, как огня, и старались лишний раз на глаза не попадаться.
На кухне царила кухарка Арина Мироновна. Она знала наизусть все пищевые привычки и любимые блюда хозяев, и готовила в первую очередь как раз «для господ» — а потом уже и «для людей». Говорили, что обучалась она на кухне в особняке генерал-губернатора, и Кириле Евсеичу стоило немалых денег переманить её к себе. Ей в помощь и была назначена моя Матрёна — как раз варить «для людей».
Кроме женской части обитателей дома, была и мужская. Дворник, кучер — возить Ульяну Федотовну, и у Мишеньки тоже отдельный кучер, и камердинер, и дядька Степан, что растил его и воспитывал. Двое или трое разнорабочих — я никак не могла сосчитать их и запомнить, и ещё в доме жили два приказчика из лавки. Главный после Кирилы Евсеича приказчик, Яков Андреевич Лужин, проживал отдельно и приходил либо в лавку на службу, либо к Кириле Евсеичу в кабинет, и если бывал в доме или в лавке, то всегда оставался на обед.
А ещё ежедневно приходил Василий Игнатьевич Лебедев, учитель Наташи. Парень лет двадцати — вот и весь учитель, был он студентом, отсюда, из Сибирской губернии, учился в университете где-то «в России», но был исключён за противоправную деятельность и вернулся с позором домой. И как раз тут Кирила Евсеич искал учителя, чтоб приходил к Наташе, а отец неудачливого студента был его компаньоном, или компаньоном компаньона — в общем, не чужим человеком, дело и решилось.
Всем этим разношерстным сообществом командовал Кирила Евсеич — и командовал жёстко, все должны были следовать раз и навсегда установленными правилам. Если же нет — то, как я понимала, вон бог, а вон порог, до свидания. С теми же, кто правила соблюдал, обращались достаточно цивилизованно — кормили-поили, не так, чтоб разносолы, но сытно, одевали — добротно и скромно, и давали крышу над головой. И как мне рассказала Матрёна — служить в доме Апрелкова считалось удачей, потому что купчина прижимистый, конечно, но не бедный.
