Что сказать? Дом, безусловно, был великолепен. Стильный, лаконичный, строгий, с выдержанными пропорциями. Стены нежно—жёлтого цвета радовали глаз после зимы, но всё же чего—то ощутимо не хватало… Было в его облике что—то незавершённое, холодноватое, несмотря на солнечный оттенок. Хотелось как—то смягчить эту строгую, почти аскетичную красоту, добавить капельку уюта, сделать его более приветливым. И тут меня осенило! Окна! На окна так и просились изящные белые наличники. Я почти физически увидела, как они преобразят фасад, добавив лёгкости, контраста и той самой завершённости, которой ему так недоставало.

Мне сразу вспомнилось, как однажды, ещё в юности, мы с мамой ездили на экскурсию в один из старых русских городов — кажется, это был Суздаль или Владимир, уже точно не припомню. Наш экскурсовод, энергичная женщина, увлечённая своим делом, остановилась перед старинным купеческим домом, щедро украшенным не одним рядом затейливых, словно кружевных, наличников, резными карнизами и ставнями, и задала группе вопрос:

— Как вы думаете, что на Руси ценилось больше: просторный трёхэтажный дом, крепкий, но без особых изысков, или дом поменьше, пусть и двухэтажный, но вот так богато украшенный, в том числе искусной резьбой, в который явно вложена душа?

Помню, почти всё, не сговариваясь, выбрали трёхэтажный — размер и основательность, казались очевидным преимуществом. И как же мы удивились, когда оказалось, что мы не правы! Ценился именно украшенный дом, даже если он уступал в размерах. Экскурсовод объяснила: считалось, что с любовью сделанная отделка — это не просто демонстрация вкуса или богатства. Это знак заботы, гордости хозяина за свой дом, свидетельство его добросовестности и основательности. Такой дом говорил о хозяине больше, чем просто голые стены, пусть и высокие. Таким людям и доверяли больше в делах, с такими охотнее роднились.

Вот и мне теперь отчаянно захотелось также украсить наш новый дом, показать, что у него снова есть заботливые хозяева. Тем более что капитальный ремонт фасада нам пока явно не потянуть, а белые наличники — это относительно несложно и не так затратно, но эффект может быть потрясающим. И тут, как в том знаменитом мультике про Простоквашино, эта «картина» могла бы сыграть очень важную роль! Возможно, она и «дырку на обоях» где—то прикроет — скроет мелкие изъяны или неровности стены, оставшиеся от времени и запустения. Но главное — она добавит дому индивидуальности, характера и того самого тепла, которого так ждёшь от родного очага. Определённо надо будет потом с Никитой обсудить этот вопрос, узнать, возможно ли это реализовать и есть ли у нас мастера, способные на такую работу.

Пока я стояла там, увлечённо рассматривая фасад дома и мысленно примеряя к нему то одни, то другие варианты украшения — может, не только наличники, но и резные карнизы под крышей? — Гриша, который до этого момента спокойно прыгал рядом по перилам крыльца, вдруг замер. Его голова резко дёрнулась, взгляд хищно сфокусировался на чём—то внизу, у подножия стены, где снег уже отступил, обнажив полоску влажной земли. В следующее мгновение он беззвучно сорвался с перил и камнем ринулся вниз, стремительно пикируя к земле.

Я от неожиданности даже вздрогнула и растерялась на секунду. Затаив дыхание, я смотрела, как ворон, с невероятной ловкостью и грацией выделывает в воздухе настоящие пируэты, явно преследуя какую—то мелкую добычу — судя по всему, неосторожную мышь, выбравшуюся погреться на первом весеннем солнце. Его движения были точными, быстрыми, абсолютно уверенными — ни малейшего намёка на недавнюю слабость или боль в крыле! Наблюдая за ним, я не удержалась и, скорее от изумления, чем от укора, растерянно и довольно громко воскликнула:

— Гриша, крыло!

Словно мои слова были командой или внезапным ударом, Гриша резко прервал свой победный полёт. Он как будто только в этот момент вспомнил о своей «травме», о том, что, вообще—то, ему положено страдать и летать—то он не может. Птица почти комично, как подстреленная, рухнула на землю рядом со своей добычей. И тут же, картинно подгибая левое крыло, неуклюже перебирая лапами и волоча «больную» конечность, направился ко мне. Я смотрела на это представление, и растерянность сменилась догадкой и лёгким смешком. Уже тише, но с явной иронией в голосе, я поправила его:

— Гриша, другое крыло болело!

Доковыляв до меня, ворон остановился у моих ног и посмотрел снизу. А когда я присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, он доверчиво ткнулся клювом мне в колено, а потом прижался головой к моей руке.

И тут я отчётливо вспомнила все обстоятельства, при которых это самое крыло у него внезапно «заболело». Это случилось буквально на следующее утро после того, как я сказала Никите, что ворон, кажется, уже совсем оклемался после своего предыдущего приключения и, наверное, его скоро можно будет выпускать на волю… Удивительное совпадение, не правда ли?

— Ах ты, хитрец! — мягко пожурила я, поглаживая его по голове и вглядываясь в умные глаза. — Ты что же это удумал? Решил симулировать, чтобы я тебя не выгнала? Испугался, что тебе придётся улетать? Ну ты даёшь! А ещё друг называешься! Разве друзья так поступают?

Гриша подошёл ещё ближе, почти вплотную, и вдруг неловко взмахнул обоими крыльями, словно пытаясь обнять меня ими. Не издав ни звука, он виновато уткнулся головой мне в грудь.

— Ну и зря, — прошептала я, обнимая его в ответ.

— Какая замечательная, умная у вас птица! — прозвучал неожиданно спокойный, но уверенный голос у меня за спиной, заставив меня слегка вздрогнуть от неожиданности.

Я обернулась. Неподалёку, чуть в стороне от крыльца, стояла женщина средних лет, возможно, чуть старше, с проницательными, живыми глазами на обветренном, но приятном лице. Одета она была довольно легко для всё ещё прохладной погоды — в простую, но опрятную тёмную юбку и светлую кофту, поверх которой был накинут платок. Она стояла прямо и открыто разглядывала нас с Гришей — без тени подобострастия или страха, скорее с любопытством и какой—то внутренней силой.

— У нас вороны всегда считались птицами особыми, мудрыми. Говорят, они выбирают людей под стать себе — тоже не самых простых, — она чуть улыбнулась, и в её глазах действительно промелькнула понимающая хитринка. Затем она сделала лёгкий, едва заметный поклон головой и продолжила уже более официально, но всё также прямо: — Ядвигой меня кличут, госпожа графиня. Люди в деревне много о вас говорят. Вот я и решила прийти, взглянуть сама да представиться.

— Приятно познакомиться. Рада видеть. Я тоже про вас наслышана. Арина — выпрямляясь во весь рост, представилась, в свою очередь, я и протянула руку поздороваться.

— Пройдёмте в дом? Или, может, посидим здесь, на крыльце, раз уж погода позволяет? — предложила я.

— Здесь хорошо, — просто ответила Ядвига, и мы устроились на ступенях крыльца, неподалёку от кресла, которое мне принёс Никита. Гриша, перестав симулировать, с любопытством наблюдал за нами с перил.

Ядвига оказалась удивительной рассказчицей. Она провела у нас в гостях почти весь остаток дня, до самого вечера. Говорила неспешно, обстоятельно, делясь новостями и заботами деревни. Рассказывала, чем живут люди, какие у них сложности и радости.

Именно в ходе этого разговора, когда речь зашла о скудности местного рациона и о том, чем можно его разнообразить, Ядвига и поведала мне удивительную, почти анекдотическую историю о том, почему деревенские не едят и даже не ловят рыбу, которой, по её словам, в местной реке было немало.

— Оказалось, всё до смешного банально, хоть и грустно, — начала она, покачав головой с лёгкой усмешкой. — Один из прадедов барона Гончарова, человек жадный и своенравный, как рассказывают, однажды просто пожалел рыбу для своих людей. Решил, что негоже черни лакомиться тем же, что и господам. Вот и объявил всем под страхом наказания, что местная рыба ядовита. Мол, красное мясо у неё — верный признак отравы. А те, кто не послушается и съест хоть кусочек, будут маяться животом и всячески хворать, потому как на них падёт проклятие баронское. И что вы думаете? — Ядвига посмотрела на меня испытующе. — Поверили! Да так крепко, что страх этот въелся в кровь. Прошло совсем немного времени, может, одно—два поколения, и люди напрочь забыли, что когда—то их предки с удовольствием удили и ели эту рыбу. А потомки тех людей, что живут здесь ныне, уже и не ведают, откуда пошёл этот запрет, просто знают — нельзя, и всё тут. Табу.