— Никто не включал свет, — проговорила Ксения.

— Электричество отключено, — напомнил Сергеевич, прижимая папку к груди.

— Значит, это не электричество.

— А что? — Сергеевич повернулся к ней.

Ксения смотрела в глубину коридора.

— Приглашение.

Я достал дневник. Замок на обложке не был виден, но тетрадь раскрылась сама, стоило мне провести пальцем по корешку. Это не понравилось даже Либи, а она в последние дни спокойно относилась к вещам, которые пытались нас убить.

Первые страницы были заполнены обычным почерком Дмитрия: ровные буквы, аккуратные даты, короткие предложения. На полях встречались пометки другим цветом. Некоторые слова были выскоблены до дыр, а поверх них вписаны новые.

Запись 1.

Сегодня впервые услышал фамилию Мангустов от помощника. Ничего о нём не знаю. Почему меня трясёт от злости? Ненависть появилась раньше причины. Это не моя реакция.

Дата стояла за несколько недель до того, как Дмитрий познакомился с Лидией. Я перелистнул страницу.

Запись 2.

Проверил архивы. Андрей Мангустов ничего мне не делал. Его отец не пересекался с моей семьёй. Ненависть появилась раньше фактов. Это ненормально. Если чувство приходит до события, значит, кто-то поставил его вместо события.

Ксения наклонилась над страницей, но руками дневника не коснулась.

— Что там? — спросила она.

— Дмитрий начал ненавидеть меня до знакомства со мной.

— Это я и без дневника вижу, — мрачно отозвалась Ксения. — Вопрос в причине.

Дмитрий стоял у лестницы. При слове «причина» он вздрогнул. Похоже, сам не понял почему.

— Лидия тогда уже была рядом? — Ксения не сводила с него глаз.

— Нет, — выдавил Дмитрий. — Она появилась позже.

— Насколько позже?

— Два месяца.

Я запомнил эту цифру. Два месяца — достаточно, чтобы вложить в человека нужную мысль и дать ей укорениться.

— А ненависть?

— До неё, — повторил Дмитрий и потер ладонью висок. — Я помню это. Или думаю, что помню.

Ксения бросила короткий взгляд на Лидию. Та стояла у дальней двери и разглядывала выцветшую табличку «Лечебный корпус». Не удивлённая. Уставшая. Так смотрят на старую ошибку, которую слишком долго откладывали.

Я продолжил читать.

Запись 5.

Лидия говорит, что Мангустов опасен. Я ей верю. Но ненавидел его до того, как она это сказала. Когда пытаюсь вспомнить, почему, в голове появляется белый шум. После него я обычно не помню последние несколько минут. Записываю, пока помню.

Запись 8.

Сегодня мне приснился Андрей Мангустов. Он стоял на дороге и звал меня. Я не мог к нему приблизиться. Проснулся с кровью на ладонях. Лидия назвала это стрессом. Я спросил, почему кровь только на левой руке. Она ответила, что не знает. Потом я забыл, что задавал вопрос. Забыл, а теперь вспомнил, что забыл. Странное чувство.

— Уже становится уютно, — пробормотал я. — Осталось найти тапочки с вышитым именем и узнать, кому принадлежит кровь.

Ксения не поддержала шутку. Она смотрела на Лидию.

— Ты стирала ему память?

Лидия провела пальцами по табличке на двери.

— Не я.

— Это не ответ, — заметил я.

— Это единственный честный ответ.

На следующей странице чернила были размазаны. Дата отсутствовала. Вместо неё стоял один знак: круг, перечёркнутый вертикальной линией.

Запись 11.

Мне приказали не убивать Наталью. Странно. Обычно требовалось устранить препятствие. Здесь цель должна остаться целой. Лидия сказала, что так будет выгоднее. Но почему она сама сняла охрану с её комнаты?

Я поднял голову.

— Ты сняла охрану с Натальи? — обратился я к Лидии.

Она не повернулась.

— Нет.

Ксения резко дёрнулась, будто услышала удар.

— Ложь.

Лидия медленно посмотрела на неё.

— Я не снимала охрану. Я изменила маршрут.

— Это не одно и то же? — Я закрыл дневник ладонью, чтобы он снова не перелистнулся.

— Нет. Если бы я сняла охрану, Наталью нашли бы мёртвой. Я заставила людей уйти на другой этаж.

— Зачем? — потребовал я.

— Потому что получила приказ оставить её без защиты.

— И нарушила приказ?

Лидия слегка склонила голову.

— Частично.

Дмитрий сжал кулаки. Его плечи напряглись, и на несколько секунд он стал похож на человека, который наконец получил подтверждение собственному страху.

— Почему ты мне не сказала? — вырвалось у него.

Лидия посмотрела на него через весь холл.

— Ты бы не понял.

— Я не идиот.

— Иногда хуже.

Дмитрий сделал шаг к ней, но я выставил руку. Не потому, что сомневался в его силе. Потому что в помещении, где лампы загорались по чьему-то желанию, выяснять отношения кулаками было примерно так же разумно, как спорить с лифтом во время падения.

— Дальше, — велел я, обращаясь к дневнику.

Между страницами обнаружилась вырванная полоска бумаги. На ней было написано другой рукой:

НАТАЛЬЯ НЕ ДОЛЖНА ИСПЫТЫВАТЬ ЧУВСТВ.

Ниже, чернилами темнее:

ЕСЛИ ПОЧУВСТВУЕТ, КАНАЛ СТАНЕТ НЕСТАБИЛЬНЫМ.

Я почувствовал, как по спине прошёл холод. Не от здания. От смысла.

— Что это значит? — спросил я.

— Не знаю, — признался Дмитрий.

— Ты писал?

— Нет.

Лидия отвернулась к тёмному коридору.

— Ты знаешь, что это значит? — спросил я.

— Знаю только одно: Наталью требовалось оставить без привязанностей.

— Эта мысль уже приходила от человека, который прячет инструкции в металле.

— Тогда вы знаете больше меня.

— Не поверю, — проворчал я.

Лидия посмотрела прямо на меня. Без вызова. Усталость, и больше ничего. Словно она слишком долго хранила одну ошибку и уже устала делать вид, что это не ошибка. Руки у неё висели спокойно, и это было хуже всего.

— Правильно делаете.

За стойкой регистрации упал металлический предмет. Звук пришёл слева, а эхо вернулось справа. Ксения подняла руку.

— Там кто-то есть.

Либи взмыла к потолку.

— Никого. Пространство искажено.

— Насколько?

— Коридор вижу. Дальше пусто.

— Подвал?

— Или кто-то спрятал продолжение.

— Прекрасно. У невидимого хозяина ещё и характер.

Дмитрий вырвал дневник у меня. Движение получилось резким, почти отчаянным.

— Мы должны уйти, — потребовал он.

— Почему?

— Потому что это место уже знает, что мы здесь.

— Оно знало ещё до того, как мы вошли. Лампа загорелась раньше твоей истерики.

— Нет. — Дмитрий покачал головой. — Теперь оно узнало меня.

Я перестал шутить.

— Ты здесь раньше был?

Дмитрий замолчал. Лидия закрыла глаза, словно надеялась, что темнота вокруг поможет спрятать ответ. Ксения медленно повернула к ней голову.

— Он был, — произнесла она.

— Когда? — спросил я. Слишком спокойно. Значит, уже начинал злиться. Я всегда так злился: тихо, ровно, без лишних движений.

— Три года назад.

— Что здесь произошло?

Дмитрий побледнел.

— Я не помню.

— Ты опять не помнишь?

— Я не помню! — заорал Дмитрий.

Крик ударился о стены, и в ответ где-то в глубине здания включилась третья лампа. Потом четвёртая. Они загорелись одна за другой, выстраивая для нас дорожку. Не к выходу. В лечебный корпус.

Я шагнул к Дмитрию.

— В дневнике есть записи?

Он раскрыл тетрадь на последних страницах. Почерк Дмитрия там ломался на глазах. Строки повторялись по нескольку раз, будто автор пытался доказать их не читателю, а самому себе. Некоторые были перечёркнуты так сильно, что бумага расползлась.

Я БЫЛ ЗДЕСЬ.

Я НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ СЮДА ПРИХОДИТЬ.

ЛИДИЯ СКАЗАЛА, ЧТО ЭТО БОЛЬНИЦА.

ЗДЕСЬ НЕТ БОЛЬНЫХ.

МНЕ ПОКАЗАЛИ ТЕЛО.

Дальше буквы стали крупнее, нажим продавил лист.

ПАНЦИРЬ ДОЛЖЕН БЫТЬ ГОТОВ ДО РОЖДЕНИЯ СВЯЗИ.

Чернила расплылись, когда я перечитал запись в третий раз.