– Пожалуйста, не надо драматизировать, Светлана Андреевна, ничего страшного не случилось. Как говорят в народе, до свадьбы заживёт, – попытался я пошутить.

– И чьей же именно свадьбы мы будем ждать в таком случае? – быстро спросила она.

– Вот видите, вы уже начинаете ревновать, а это хороший знак, – заметил я.

– Смирнов, я предупреждаю, сейчас приеду и сама вас добью, если вы не завяжите со своими шуточками, – сказала она со злостью, но в этом её гневе я отчётливо слышал самое обычное человеческое беспокойство.

– В таком случае приезжайте как можно скорее, пока я тут окончательно не истёк своим фирменным сарказмом, – ответил я.

Она шумно выдохнула в трубку, пытаясь успокоиться.

– Держите Сиплого на месте и никуда не отпускайте. Никому его не отдавайте, кроме Петренко и моей группы, которая уже в пути, – приказала она.

– Принято, будем ждать вас с нетерпением, – ответил я и отключился.

Я посмотрел на связанных чистильщиков, которых уже подняли на ноги. Правда, держались они откровенно паршиво, оно и понятно, я же с ними не церемонился.

– Ну что я могу сказать, мужики, – произнёс я. – Вы были правы. Вся эта история и правда затянулась. Так что давайте мы заканчивать, но делать это будем на моих условиях.

В травмпункт меня привезли уже ближе к ночи, когда город снаружи вроде бы затихал, но внутри таких мест жизнь только начинала пробуждаться. Я сидел на стуле, прижимая повреждённую руку к боку так, чтобы плечо лишний раз не дёргалось от боли, и внимательно рассматривал ночную выставку «городских достижений». Довольно интересное и я бы даже сказал, поучительное зрелище.

Слева от меня дремал мужик с рассечённой бровью, периодически открывая один глаз и обиженно бормоча под нос, что он никого не трогал. Напротив устроилась сухонькая бабка с рукой на самодельной перевязи, и ругалась с внучкой по телефону, крича, что та её в могилу сведёт своими дурацкими фитнесами.

Знаете, я уже многое пережил в обеих жизнях, что хочу откровенно заявить, что ночной город явно честнее дневного, ведь днём люди уверены, что они все контролируют и могут строить планы на будущее, но когда наступает ночь, то часто эти планы меняются и они оказываются здесь, и понимают, что внезапно все это теперь зависит от дежурного врача. И им остаётся только надеяться, на то что у этого врача достаточная квалификация и опыт, чтобы помочь, хотя часто бывает что ни того ни другого у него нет. Странные мысли, да?

Плечо продолжало неприятно пульсировать, а самодельная повязка успела пропитаться кровью по самому краю, выглядело неприятно, но я смотрел на это совершенно спокойно. Когда меня наконец‑то вызвали, я хмыкнул собственным размышлениям и направился в кабинет. Врач оказался крепким мужчиной лет пятидесяти, но взгляд у него был уставший, сразу становилось понятно, что мужик за свою карьеру видел слишком много идиотов, чтобы продолжать верить в теорию эволюции.

– Проходите и присаживайтесь, сейчас мы посмотрим, что там у вас за героическая рана, – проговорил он, поправляя съехавшие очки.

– Я не герой, доктор, просто меня почему‑то невзлюбили некоторые индивидуумы с грязным прошлым, – ответил я, аккуратно снимая куртку и стараясь не шипеть от резкой боли.

– Знаете, я столько слышу разных историй за дежурство, что уже привык ко всякому, – проворчал врач, – кто‑то страдает из‑за любви к бутылке, кого‑то бьет ревнивая жена, а кто‑то играет в героев, но последние обычно не признаются в этом. – он осторожно снял мою повязку и внимательно осмотрел рану. – А потом все сидят на этой кушетке и смотрят на меня с надеждой. Ну что я могу сказать, жить вы точно будете, если только сами не захотите обратного. Кто же вас так приложил, если не секрет?

– Произошёл небольшой рабочий конфликт, – сказал я, стараясь сохранять максимально невозмутимый вид.

– Это что же у вас за работа такая, где ножами размахивают? – спросил врач, поднося к ране ватный тампон.

– Вы не поверите, но я простой сантехник, – ответил я. – Ну, почти простой, просто кто‑то решил, что я им мешаю спокойно жить.

Врач хмыкнул и начал быстро обрабатывать края раны, жгло прилично, но я даже не дернулся, что заставило его посмотреть на меня с некоторым удивлением. Он отметил про себя мою выдержку и стал работать чуть аккуратнее, хотя его движения всё равно оставались профессионально‑грубыми.

– Вы на редкость терпеливый пациент, обычно люди уже до этого момента показывают весь свой арсенал матерных слов., – заметил он, подготавливая иглу с нитью.

– У меня тоже большой их запас доктор, но сегодня я решил не мешать вам работать, – проговорил я, глядя в стену, где висел плакат о вреде курения.

– Остроумный, значит, это хорошо. Но потерпеть всё равно придётся, сейчас я буду вас зашивать, – сказал он, делая первый укол обезболивающего. – Я немного заморожу это место, но не обещаю, что вы ничего не почувствуете.

– Не переживайте, я, конечно, не был женат, но терпеть умею, – ответил я, чувствуя, как плечо начинает постепенно неметь.

– Смешно, смешно, – хмыкнул врач, ловко протыкая кожу иглой.

Руки у него были натруженные, но работал он удивительно точно, сразу было видно хорошего специалиста. Таких людей в медицине осталось немного, когда работаешь долгое время то становишься черствым и безразличным и воспринимаешь пациентов уже не как людей, а как какую‑то безликую массу. Но похоже мне достался врач, из этого самого меньшинства.

– Скажите, доктор, а работать мне после этого можно будет или нужно соблюдать какой‑то особый режим? – спросил я, когда он перерезал последнюю нитку и отложил инструменты в сторону.

Он медленно опустил ножницы и посмотрел на меня так, будто я только что попросил его выписать мне рецепт на вечную жизнь.

– Вы сейчас это серьёзно спрашиваете или издеваетесь над уставшим человеком? – поинтересовался он.

– Я просто уточняю, – ответил я, начиная потихоньку одеваться.

– Уточняете, значит, – повторил он с усмешкой. – Послушайте, вам нужно как минимум два дня полного покоя, руку лишний раз не поднимать, ничего тяжёлого не таскать, в новые драки не лезть и вообще никаких великих дел не совершать. Если швы разойдутся, и вы придёте ко мне обратно, я вас узнаю и буду зашивать уже без всякого уважения.

– Понимаете, доктор, покой в наше время – это слишком дорогое удовольствие, которое я пока не могу себе позволить, – сказал я, застёгивая куртку.

– А вы думаете, что похороны нынче обходятся дёшево? – спросил он, присаживаясь к столу, чтобы заполнить бумаги. – Слушайте, функциональный вы наш стратег, если вдруг поднимется температура, появится покраснение или гной, то сразу сюда. Перевязки делать ежедневно, алкоголь не употреблять, это вам ясно?

– С последним пунктом я разобрался уже довольно давно, так что тут проблем не возникнет, – ответил я.

– Ну хоть что‑то у вас не как у всех, – проговорил он, протягивая мне рецепт. – И не вздумайте геройствовать, мир этого всё равно не оценит.

– Я и не геройствую, а всего лишь живу так, как кому‑то не нравится, – сказал я, направляясь к выходу из кабинета.

– Вот именно поэтому вас и режут, – бросил он мне в спину. – Слишком уж умные все стали в последнее время, раньше дурак был просто дураком, он упал, его зашили, и он пошёл дальше. А сейчас у меня каждый второй пациент – великий стратег и мыслитель.

В коридоре стало немного тише, того пьяного мужика с разбитой бровью уже куда‑то увели, а бабка с вывихом победила внучку в телефонном споре и теперь увлечённо рассказывала соседке по очереди, что медицина у нас на самом деле очень хорошая, если только врачей умело строить и вовремя на них прикрикнуть. Я подошёл к окну регистратуры, чтобы уточнить некоторые детали, и тут внезапно увидел Риту.

Сначала я её даже не узнал в этом тусклом свете, на ней был надет белый медицинский халат, а поверх него старый свитер с растянутыми рукавами. Волосы собраны под небольшим чепчиком, который ей был явно мал, а лицо казалось бледным. Но что важнее всего, так это её взгляд, он был уставшим и при этом удивительно живым. Такой взгляд обычно бывает у тех людей, которые каждый день ждут нового удара судьбы, но всё равно каждое утро поднимаются и идут на работу, потому что им нужно кормить ребёнка. Она увидела меня и на мгновение застыла, выронив ручку.