— Здравствуйте, Владимир Александрович, — кивнула она. На меня даже не посмотрела. — Директор только что пришёл. Я узнаю, может ли он вас принять.

Она пошла, чуть прихрамывая. Ба, да у неё явно протез слева. Дверь к начальнику открыла без стука и спросила, не заходя:

— Товарищ директор, к вам Неговский. С сотрудником, — добавила она, оглянувшись на меня.

— Пригласите.

Бурденко, видимо, только что пришёл и как раз заканчивал вешать пиджак на плечики.

Кабинет скромный. Два стола, шкаф для одежды, книжные полки. Обязательные портреты Ленина и Сталина на стене были дополнены Пироговым и Склифосовским. Отнести к роскоши довольно-таки потёртый паркет не получалось. Равно как и простые стулья, ни разу не работы мастера Гамбса. Даже себе Николай Нилович ничего получше не поставил. На столе — телефон и письменный прибор, явно купленный завхозом на распродаже. Ну, и графин со стаканами. Больше ничего.

Директор сначала пожал нам руки и предложил присесть. Только после этого достал из шкафа белый халат и начал надевать его.

— Ну, говорите, что такое срочное случилось, — сказал он, садясь напротив нас.

— Никита Алексеевич, излагай, — кивнул Неговский.

Я рассказал то же самое, что и утром, только факты из статей. Но Бурденко никаких выводов делать не стал, а посмотрел на Неговского.

— И? Каких действий ты от меня ждёшь? Выделить тебе крыс, чтобы ты их лупил током?

— Электричество вызывает фибрилляцию желудочков. А можно ли её прервать, экспериментаторы не проверили.

— А ты, значит, решил это сделать?

— Да.

— Конечно, хочешь удовлетворить любопытство за чей-то счёт — иди в науку, — пробормотал Бурденко и уставился куда-то выше моей головы. Молчал Николай Нилович долго, минуты две. — Пока ответ положительный, — наконец, сказал он. — Но нужен кардиолог, так? У нас тут специалисты другого профиля.

— Плетнёв? Виноградов? Этингер? — перечислил Неговский.

— Слишком высоко берёшь, Володя, — покачал головой Николай Нилович. — Они все заняты, не до тебя им.

Я все эти фамилии слышал, конечно, и сейчас узнавал. Но помнил одного Мясникова, да и то, не знал, где он в это время. Лучше помолчать, за умного сойдёшь.

— Есть такой Кабаков, — сказал Бурденко. — Доцент во втором меде. Заведует кабинетом электрокардиографии. Ему степень без защиты дали, кстати. Очень светлая голова. Я с ним поговорю.

— Нам для этого тоже нужен электро…- начал я. Сейчас как раз самое время напомнить о нуждах.

— Знаю. Будет вам кардиограф. На днях привезут, — оборвал меня директор.

— И ещё инженер-электрик, — снова влез я.

— Понимаю, — улыбнувшись, махнул рукой Бурденко. — И это гораздо проще, чем найти кардиолога. У вас всё?

— Да, Николай Нилович, — ответил Неговский. — Спасибо.

— Идите, работайте. План исследований мне принесёте. С этим не тяните.

Мы молча спустились по лестнице в вестибюль. Проходя мимо комитета комсомола, я бросил взгляд на нашу стенгазету и заметил рядом с ней объявление. Завтра собирали комсомольское собрание с единственным пунктом в повестке. Обсуждение поведения комсомольца Давыдова. Вот же ты сука, Банько.

Не успел я погоревать по поводу своих разногласий с комсомольской организацией, как меня срочно переориентировали на другую задачу. Давно известно, если человеку с больным зубом жахнуть со всей дури кирпичом по ноге, о зубах тот забывает быстро.

— Тебя в отдел кадров просили зайти, — прямо на пороге узнал я от Белоусова.

— Ещё бы сообщили, зачем, цены бы им не было, — пробормотал я.

— Может, премию выписали? — предположил кто-то.

— Отдел сказок на втором этаже, — отшутился я. — Ладно, чего гадать, сейчас скажут.

И я отправился назад, в главный корпус. Что там стряслось? Нашли в заявлении на проверку языка недопустимые ошибки? Или надо срочно заполнить анкету по новой форме?

— Никита Алексеевич, доброе утро, — поприветствовал меня инспектор. — Я вчера позвонил по поводу вашего экзамена. Есть возможность сдать сегодня, — и он зачем-то мне подмигнул. — У меня там приятель работает, так вот, они в связи с отпуском председателя комиссии делают перерыв на месяц.

— И вам не хворать, Виктор Семёнович. Что для этого надо? — оживился я.

— К двум пополудни едете в Петроверигский переулок, находите институт, кабинет пятнадцать. Там дадут заполнить анкету, и, собственно, всё. Сдача в порядке очереди.

— Просто замечательно. А что, приятель ваш, — тихо спросил я, — он какие напитки предпочитает в это время дня? За беспокойство…

— У него язва, Никита Алексеевич, поэтому он пьёт тёплое молоко, которое, между нами говоря, ненавидит. Просто пойдите и сдайте. На общих, так сказать, основаниях.

Только что подмигивал и слегка улыбался, а тут вдруг как робот заговорил.

— Извините, — пробормотал я. — Даже не думал получить какие-то преференции. Знаний хватает, за руку водить не надо. Исключительно в качестве дружеского жеста.

— Там за попытку сунуть бакшиш могут организовать очень крупные неприятности — участливо сообщил Виктор Семёнович. — Всё будет хорошо, не беспокойтесь. Особенно, если знания есть.

Неговский отпустил меня для самоподготовки. Наверное, счёл, что пользы я сегодня принёс достаточно. А о грядущем комсомольском собрании я ему сказать запамятовал. Хотя, зачем расстраивать человека? Суть предъявляемых претензий он знает, а когда там случатся разборки — дело пятнадцатое. Завтра сообщу. Не такое уж это великое событие, чтобы из-за него переживать.

Что может сделать Банько? Предложит объявить мне выговор? Ха-ха три раза. И меня тогда что? За границу не выпустят? Нас и тут хорошо кормят, что я там не видал? Впрочем, Париж сейчас ни разу не арабский город, любопытно было бы глянуть. Да и в Лондоне процентов девяносто девять жителей — коренное население. Такое же напыщенное и спесивое, как и в двадцать первом веке, скорее всего. В Стамбул бы съездить, посмотреть Галатский мост без этих уродских забегаловок с балык экмеком, и сходить в «Хафиз Мустафу» на Султан-Ахмет. И можно сразу назад. Или в Испанию, там даже в разгар сезона наверняка не найти ни одного пьянючего англичайника, который мочится среди улицы. Благодать. Хотя в Испании сейчас война, туристическая отрасль в загоне. Но и без заграницы не умру, накатался уже на три жизни вперёд.

Что ещё может случиться после комсомольского выговора? О, вычеркнут из очереди на госнаграду. Не видать тебе ордена, Давыдов. Останется только закрыться в туалете и плакать.

Блин, и что я завёлся из-за этого Банько? Вот обещанный кардиограф гораздо важнее. Это тема, которую можно обдумывать долго. Как-никак, а подобие нормальной исследовательской базы. А балык экмек мне не очень нравится, равно как и буйабес. Обойдусь.

В комиссии сидело аж целых пять членов. Три дамы и два джентльмена. Разновозрастные, от примерно тридцати у молодого человека, молча торчавшего на левом фланге, до бесконечности у красотки с паркинсонизмом, шпынявшей меня неправильными глаголами.

Зашёл я с козырей. Молвил «Гуд морнынь» с таким отчётливым южнорусским «Г» и раскатистым «Р», что всем сразу стало ясно: самоучка натуральный, правильным произношением не отягощённый. В рассказе о столице нашей Родины я пару раз неправильно склонил «to be», старательно выдав «they is», даже не улыбнувшись. Если кто и заподозрил, что я валяю Ваньку, то это председатель, женщина лет сорока в очках с шатающейся дужкой. Наверное, мысли у неё были заняты предстоящим походом в оптику, а не странностями моего английского. Зыркнула на меня с подозрением пару раз, но в итоге сказала: «Думаю, товарищ Давыдов владеет языком в достаточной мере».

И я пошёл в канцелярию за справкой, которая принесёт мне десять процентов надбавки. А это не просто цифры, дорогие товарищи. Это качественное питание, а в перспективе даже новые штаны. Ради этого можно и клоуном немного поработать. В конце концов, я с этими людьми вряд ли встречусь в будущем, и они не станут удивляться, если я вдруг на их глазах начну говорить по-английски с верным произношением.