Куплю себе сейчас премиальный пирожок с капустой, и пусть весь мир подождёт. Сегодняшний день явно в плюсе.

Я всё-таки дошёл до Кузнецкого моста и набрал кучу макулатуры на развалах. Потому что заняться откровенно нечем. Иногда надо отвлечься, а книги — один из немногих способов сделать это сравнительно недорого, к тому же не вредят здоровью и не вступают в конфликт с законом.

Моей добычей стали два из двадцати четырёх томов Конан-Дойля, третий том Эдгара По, в котором были почти все рассказы, и четыре тома Дюма. Типичная макулатура, дешёвые издания, но суммарно по кошельку ударило. Даже не знаю, когда позволю себе такой загул ещё раз. Кстати, «Женщины в белом» на русском ещё нет. «Лунного камня» тоже. Это были сведения из авторитетного источника: букинист с уличного развала обладал поистине энциклопедическими познаниями о книгах. А я этот роман лет сорок, как собирался прочитать, да всё времени не хватало. Значит, не судьба. Так и не узнаю, о чём там.

Поел я в той самой столовой. Если взять одну порцию супа и две второго, то можно наесться. И хлеба надо есть побольше. Кстати, из разговоров в очереди я узнал, что карточки на продукты отменили только года два назад. Так что мне, оказывается, ещё и везёт несказанно.

В свою комнату я вернулся слегка осоловевший от еды, а потому добрый и немного расслабленный. И стук в дверь не насторожил ни разу. Подумал, что Рапопорт опять учебники ищет, или кто-то решил, что здесь находится пункт бесплатной раздачи соли и спичек.

— Да! — крикнул я. — Открыто!

— Привет. Не занят?

Голос смутно знакомый. Говорившего я не видел, потому что собрался выудить из портфеля книги, и стоял спиной к двери. Повернулся и увидел парня из комсомольского бюро. Как же его?

— Илья, Караваев, мы встречались…

— Да, помню, конечно. Извини, ты как раз против света стоял, не рассмотрел лицо. Проходи, присаживайся. Чай будешь? Кипятка только нет пока, я недавно пришёл.

— Нет, спасибо, — ответил он, опуская седалище на стул.

— Хорошо. Что-то случилось?

— Ты знаешь, тут такое дело… — замялся Караваев.

— Говори. Ты же уже пришёл. Так что давай без хождения вокруг.

— У Банько раскулачили тётку. Родную. Он с ней переписывается, — выпалил комсомолец.

Ах ты ж, стервец мелкий. На чужом горбу в рай въехать хочешь. Я разоблачу Банько, а ты сядешь в его кресло. «Интриги, скандалы, расследования», как обычно. Уровень «пятый класс, вторая четверть». А если рассказ о грехах комсомольского вожака — брехня, то получится подстава.

— Смотри, Илья. Допустим, я завтра на собрании это объявлю. И сразу возникнут два вопроса. Первый: откуда я узнал? Я ведь с Банько не очень хорошо знаком. Даже отчества его не знаю, не то, что такие подробности. А второй, самый главный: почему до сих пор молчал?

— Евграфович, — вдруг сказал Караваев.

— В смысле? Ты Салтыкова-Щедрина вспомнил?

— Это у Лёни отчество такое, — уточнил Илья.

Секунд десять я сдерживался, чтобы не заржать. Мне даже стало немного жаль комсомольского секретаря, потому что «Л» в инициалах всегда будет исчезать в сознании смотрящего. Останется жирная «Е», а после неё — фамилия. И больше никак. До конца, блин, жизни. Или пока не пойдёт в загс, чтобы сменить.

— Не имеет значения, — сказал я. — Всё равно ответ «нет». Для меня это бесполезное знание. Даже если бы я решил испортить жизнь Леониду. Так что без меня.

Комсомольское собрание объявили на время обеденного перерыва. На это обстоятельство я обратил внимание только сегодня утром, когда, руководствуясь мазохистскими устремлениями, решил ещё раз прочитать объявление. Как будто там могло что-то измениться и мою фамилию срочно заменили на другую.

Сегодня экспериментов в лаборатории не проводили, занимались бумажной работой. Я похвастался полученным заключением комиссии, которое официально подтверждало, что английский я знаю, причём уровень не «со словарём», а такой, за который деньги платят. Почему-то большого энтузиазма это не вызвало. Очень странно, люди ведь должны радоваться, что рядом с ними работает знаток неизвестного им языка. Завидуют, наверное.

Когда до собрания оставалось минут двадцать, я встал и направился к выходу.

— Не рано, Никита? — спросил Неговский.

— Я ещё в отдел кадров зайду. Отдам удостоверение.

— Хорошо. Встретимся на месте.

Вот Виктор Семёнович мне был рад просто так. Увидел, улыбнулся, встал, протянул руку. Будто сдача ерундового экзамена сделала нас друзьями.

— Как вы, Никита Алексеевич? Без сюрпризов?

— Да, спасибо, что помогли ускорить. Вот, удостоверение принёс.

— Очень хорошо. Ну, для завершения процедуры теперь заявление написать надо. На имя директора. «Прошу производить доплату за знание иностранного языка в размере десяти процентов от должностного оклада с первого июня сего года». Число, подпись.

Вроде и недолго оформлял всё, но в актовый зал на втором этаже пришёл, когда комсомольское бюро уже расселось за столом. Сегодня гендерное равенство было соблюдено: к предыдущей троице присоединилась ещё одна барышня. Ликом она на плакатных комсомолок не походила никак. Скорее, её можно было принять за студентку-заучку: субтильное телосложение, платье, по поводу которого даже комиссия с приподъездной лавочки ни слова не сказала бы, коса, торчащие уши. Ей бы причёску поменять, чтобы взгляд за локаторы не цеплялся, но меня никто не спрашивал, как девочке улучшить внешность.

Я посмотрел в зал. Человек тридцать, наверное. Интереса в глазах немного. Нашёл взглядом Авдееву, кивнул, но подходить не стал. Сел рядом с Неговским в первом ряду.

Банько посмотрел в зал, откашлялся и сказал:

— Товарищи, давайте начинать. Времени мало.

Дверь актового зала открылась, и вошёл человек явно не комсомольского возраста. Лет пятидесяти, высокий, сутуловатый. Волосы зачёсаны назад, усики щёточкой, пока ещё не ассоциирующиеся с одним немецким политиком. Тёмно-серый пиджак с торчащей из кармана ручкой, галстук чуть сбился в сторону и видно, что на резинке. Молча сел рядом со мной.

Банько начал перечислять мои грехи. Получалось, что коммунизм во всём мире ещё не победил по одной причине, и фамилия её — Давыдов. Потом, видно, увлёкся, и назвал мой вклад в научную работу сомнительным. Неговский напрягся, а мужик, сидевший рядом, тихо крякнул. Мне показалось, осуждающе. Или нет. Кто такой, не знаю, но почему-то захотелось, чтобы он был за меня.

Заслушали Авдееву. Та рассказала, что газету мы сделали, она сейчас висит на обычном месте. Зачем-то добавила, что во время работы я переживал, что процесс застопорился из-за состояния моего здоровья. Спасибо, Аня, хотя я об этом не просил.

Лёня и тут бросил реплику, что справки о болезни я не предоставил, а потому веры мне нет. Неговский снова напрягся, но промолчал. Ему слово ещё не давали.

Впрочем, когда предоставили, помогло это слабо. Володю не перебивали, но рассказ о моём участии в субботнике и самоотверженном убийстве подопытных животных вкупе с намёками на, несомненно, выдающийся вклад в советскую науку, вызвал у комсомольского вожака только презрительное хмыканье.

После этого Банько задал явно риторический вопрос:

— Кто-нибудь желает высказаться?

И тут мужик с усиками меня удивил. Он ещё раз крякнул, встал и сказал неожиданно высоким голосом:

— Давайте, я.

Необязательные сведения

Плетнёв? Виноградов? Этингер?… Мясников… — великие терапевты. Каждый заслуживает отдельного повествования. Если коротко, Неговский предлагает корифеев.

Кабаков — Исаак Борисович, выдающийся кардиолог. Действительно получил степень кандидата медицинских наук без защиты диссертации в 1935 году. Ученик великого Зеленина, впоследствии работал с Мясниковым.

Конан-Дойля — я в курсе, что сейчас пишут Конан Дойл без дефиса и мягкого знака. Но вот в дореволюционных изданиях, которые приобрёл ГГ, именно так и писали.