— Миша.… Он повсюду, — путано объясняю, срываясь в истерику. — Клиент. Владелец центра. Случайный прохожий. Герой, который спасает в бассейне моих дочек. Наших, — сипло исправляюсь. — Он сводит меня с ума.…

— Постой, что? Ты встретила его в центре? — уточняет сестра, а я плачу навзрыд. — Настя, тише, Настя, — успокаивает меня, но тщетно.

Эмоции отключаются, как по щелчку пальцев. Слёзы высыхают. Внутри становится пусто.

— Я не хочу его больше видеть! — выпаливаю зло. — Пусть женится и катится к чёрту! Навсегда!

«Лучше бы не возвращался».

Михаил

— Вы помните свое имя?

— Миша, — произношу на автопилоте, с трудом разлепляя глаза. — Михаил, — повторяю и осекаюсь, потому что дальше в моей голове — чистый лист, будто чернила кончились.

Медленно моргаю, пытаясь восстановить зрение. Надо мной плывет потолочная лампа, к больничной койке склонился мужчина в белом халате, за ним — двое в форме. Фокусируюсь на лицах — не узнаю. Над ухом пищат приборы, к которым я подключен, как безнадежный больной, и от этого писка стреляет в висках.

Быстро устав от яркого света, я прикрываю глаза. Сглатываю вязкую слюну, едва шевелю пересохшими губами.

— Где я?

— В военном госпитале, — эхом раздается ответ врача.

— Что случилось?

— На крейсере, где вы служили, произошел пожар, — чеканит уже другой голос, тоже незнакомый, но по-армейски четкий. — Можете сказать, что послужило причиной? Кто допустил ошибку? — Я отрицательно качаю головой, и он монотонно продолжает: — В штормовых условиях судно потеряло остойчивость и затонуло, экипаж эвакуировать не удалось. Вам повезло — в открытом море вас обнаружили рыбаки и доставили на берег.

Крейсер.… Пожар…

Я военнослужащий? Похоже на правду.

Пытаюсь вспомнить что-то ещё, но голова раскалывается. В сознании мелькают разрозненные образы, мозг закипает, тело горит в огне. Хочу послать всех на хрен, встать и уйти из палаты, но мне даже двигаться тяжело. Я, будто парализованный, прикован к койке.

Перед глазами танцуют языки пламени, и я отключаюсь.

Когда прихожу в себя, допрос продолжается.

— На вас был жетон с личным номером Михаила Панкратова. Это вы?

— Я.… не знаю, — заторможено отвечаю.

Панкратов… Не уверен, что это я. Но как ни напрягаю сломанные извилины, не могу назвать своей фамилии.

Значит, всё-таки Михаил Панкратов?

Мужик в халате осматривает меня, проверяет приборы, люди в форме продолжают задавать вопросы и что-то записывать. Меня штормит, вырубает время от времени. Все как в тумане.

В какой-то момент меня оставляют в покое. Как по щелчку пальцев кого-то влиятельного. Но мне плевать. На анализ нет сил. Голова болит без передышки. Я не помню, кто я. И начинаю жалеть, что меня нашли.

Тот, кто жил раньше в этом теле, остался там, в море. Погиб вместе с крейсером. В моем распоряжении лишь его бесполезная оболочка. Пустая, без прошлого.

— Миша? — доносится женский шепот, и в палату вплывает незнакомка.

Она отодвигает стул, садится на край моей койки, берет меня за руку. Я инстинктивно отдергиваю ладонь. Кажется, мне не нравится, когда кто-то нарушает мои личные границы.

— Ты ещё кто такая? — хмуро бросаю, ожидая очередного допроса. Раздражает, что со мной обращаются, как с преступником, а я ни чёрта не помню.

— Здравствуйте, Михаил, меня зовут Альбина, — сдержанно улыбается она, пересаживается на стул и важно раскрывает мою историю болезни. — С этого дня я ваш врач. Не переживайте, всё самое страшное позади. Ваша задача — выздоравливать, и я вам в этом помогу.

* * * * *

После травмы я долгие годы жил под чужой фамилией чёрт-те где на севере страны, пока меня не нашел брат. Совсем недавно он вернул «оболочку» домой, и теперь я учусь жить заново. Я потерял себя из-за долбаного жетона, который принадлежал другому человеку. Моя семья считала меня пропавшим без вести. Меня похоронили и оплакивали. Может, и правильно.

Прежний Я действительно пропал и умер. Вернулся кто-то другой, ходячий труп.

Сегодня две бойкие девчушки, похожие на мать, оживили меня. И в то же время разблокировали неприятные воспоминания. Захотелось забрать проклятые жетоны из их крохотных ручек и выбросить в бассейн. Избавиться от них раз и навсегда, будто это источник всех бед.

«Где ваш папа? — Потеря-а-а-ался» — крутится на повторе жалобное признание близняшек, а в сознании всплывают их грустные, наполненные слезами глаза-незабудки.

В тот момент хотелось обнять их, как родных. Я с трудом сдержался, чтобы не показаться полоумным маньяком, не испугать малышек и их внезапно появившуюся мамочку.

Я для них никто.

У меня не оставалось на берегу ни жены, ни детей, иначе мои родственники были бы в курсе. По документам, которые удалось восстановить спустя столько лет, я холостой и одинокий. Никаких пометок, но…

Почему тогда сердце так потянулось к чужим дочкам, как если бы они были моими?

Очередной бред! Я не их отец. Просто мой больной разум снова играет со мной в жестокие игры. Я наплевал на лечение, разуверившись в психиатрах, и вот результат.

С каждым днем моё самочувствие ухудшается. Я теряю контроль над собственным сознанием, хотя тщательно скрываю это. Не дай бог, опека что-то заподозрит. Если меня признают психически нездоровым, тогда я могу лишиться последнего, что у меня есть, — родного сына. Цепкий страх не отпускает меня, поэтому я форсирую свадьбу. Альбина поможет мне, как помогала все эти семь лет. Я просто хочу казаться адекватным и строить иллюзию нормальной жизни.

— Миша, что с тобой произошло? — шелестит за спиной нежный голос из снов.

Не оборачиваюсь. Я заранее знаю, кто стоит позади.

Я чувствую её. И этого хватает, чтобы сердце забилось чаще. Если посмотрю ей в глаза — точно сорвусь.

Отставить, Демин! Держи себя в гребаных руках! Не будь психом!

«Настенька», — ласково проносится в мыслях, будто я сам это говорю.

Яростно терзаю мокрую футболку руками, выжимаю из нее воду на пол. Капли барабанят о паркет, а я вдруг понимаю, что в этот момент Настя лицезрит мои уродливые шрамы, которые я получил на корабле. Не помню, как именно, да и уже неважно. Они — часть меня. Другим я себя и не знаю…

Обычно мне плевать, как меня воспринимают окружающие, но когда дело касается хрупкой блондинки с небесно-чистыми, как у ангела, глазами, то не хочется ее пугать и отталкивать. Жалею, что она увидела меня таким уязвимым.

— Пожар. На корабле, — зачем-то признаюсь, хотя это лишнее. С Настей хочется быть искренним. — Это было давно.

Я умолкаю и напрягаюсь всем телом, когда ощущаю легкие прикосновения к спине. Теплые пальчики порхают по моим шрамам, оставляя поверх них новые ожоги.

Что ты делаешь, Настя? Что ты делаешь… С огнём играешь.

— Когда? Как?

Нежный голос надрывается. Она плачет?

Прикосновение становятся смелее и…. невыносимее. Меня обдает языками пламени, пробирает до костей. К груди будто приложили дефибриллятор и шарахнули на полной мощности.

Со стороны Насти это элементарная жалость, а с моей… Хрен знает что! Помешательство!

— Ничего страшного, Настя, — произношу из последних сил, по-прежнему запрещая себе смотреть на девушку из снов, которую целовал прошлой ночью. И сейчас хочу повторить это наяву. — Прости, если испугал или шокировал. Понимаю, тебе неприятно, но…

Барьеры рушатся, выпуская моих самых темных демонов, когда обжигающе горячая женская ладонь ведет вверх по спине, трогает меня без намека на брезгливость, гладит ласково. Затягивает рубцы на душе.

Я больше не в силах сдерживать своё сумасшествие. Мне нужна она. Сегодня, завтра, всегда.

Демоны кружатся вокруг нас в безумном танце. Толкают в пропасть.

«Настенька», — звучит снова. Моим голосом. С нотками собственника. Так, словно она всегда была моей.

Всё-таки срываюсь. И беру то, что по праву принадлежит мне.