Нам с Мишаней не помешает женская рука, но порой она бывает слишком навязчивой…

Я подцепляю пальцами старый снимок, на котором я в офицерской форме. Небрежно бросаю его в ящик тумбы, где ему самое место. Альбину тоже убираю. Всё это как-то…. слишком. На виду оставляю лишь фотографии Мишани, что греют и исцеляют душу. Как и он сам.

Мой малыш.

Веду пальцем по изображению, где он улыбается, и невольно вспоминаю дочек Насти, которых увидел лишь мельком на дисплее телефона. Они бы подружились.…

Сердце дергается и пропускает удар. Я отмахиваюсь от больных фантазий.

В гребаном суррогате, в который превратилась моя жизнь, только маленький сын имеет значение. Только он настоящий. И все, что я делаю, только ради него.

— Хотя бы на свадьбу ко мне приезжайте, — мрачно роняю, вгоняя Германа в ступор.

_____

* История Германа тут — "Неверный отец. Счастье в конверте"

— Я решил жениться. Это вынужденная мера, — бубню, прикрыв глаза и сильно сжав пальцами переносицу. — Мишке нужна мать. Ему всего семь месяцев, а я один ни черта не справляюсь. Как назло, ещё и органы опеки задергали меня после усыновления. Отцовство оформили без проблем, стоило лишь предъявить результат теста ДНК, но на прицел меня с первого дня взяли. Видите ли, у них вопросы к моему психическому здоровью. Мало того, что отец-одиночка, так ещё и контуженный, — яростно сплевываю.

Злюсь на самого себя. Потому что правда не вывожу! В прошлом целой командой руководил, а сейчас с младенцем совладать не могу.

Слабак ты, Демин! Отец, называется! Самому опека нужна…

— Часто приходят?

— Регулярно. То плановое посещение, то по жалобе соседей, то жилищно-бытовые условия проверяют. Достали, мать их! Надеюсь, оставят в покое, когда у нас будет полная благополучная семья.

— С Альбиной? — скептически уточняет брат. — А она не против таких условий? Всё-таки брак отчасти фиктивный.…

— Она все понимает.

— Как же та блондинка, которая тебе снилась? — участливо интересуется он, не понимая, какую бурю эмоций поднимает в моей душе обычным вопросом.

— Замучила эта галлюцинация, если честно! Хочу избавиться от нее раз и навсегда, но после Сафина опасаюсь обращаться к психиатрам, — хмыкаю с горьким смешком. Закрыв дверь ванной, тихо признаюсь: — Мне становится хуже, Герман, — я на каждом шагу ее вижу. Уже в реале мерещится…

Ловлю свое отражение в зеркале. Мда, потрепала меня жизнь — сейчас я лишь блеклая тень того выхоленного офицера со своей старой фотографии. Осунулся, почернел, покрылся сединой, как пеплом.

На секунду мне кажется, что за спиной маячит чей-то силуэт. Блондинка с лицом Насти подходит сзади, молча обнимает меня, прижавшись щекой между лопаток, там где отдаленно слышен гул сердца.

Маленькие ладони на моей груди, исцеляющее тепло хрупкого тела, рваное дыхание и слабый аромат незабудок… Ощущения настолько реальные, что меня передергивает. Память бьет как разряд дефибриллятора — и я оживаю на мгновение.

Оборачиваюсь. Никого нет.

Снова умираю.

— Встретил похожую девушку? — пробивается голос брата словно из другой реальности. Разрушает мою иллюзию.

— Типа того, — нехотя роняю, сбрызгивая лицо холодной водой.

— Так, Миша, в таком случае можно…

— Можно Машку за ляжку, Герман, — взрываюсь неожиданно для самого себя. — Эта девушка не знает меня. Она замужем, у нее двое детей. Девочки-близняшки, тоже белобрысые, — невольно улыбаюсь, когда вспоминаю о них. Но тут же мрачнею. Суровая действительность бьет наотмашь. — А ещё она… организовывает нашу с Альбиной свадьбу.

Повисает пауза. В шуме воды слабо различается детский крик. Ведомый отцовским инстинктом, я возвращаюсь на кухню и понимаю, что мне не послышалось. Мишаня устроил концерт по заявкам.

— Что там, Аль? — бросаю с порога и отключаюсь, не попрощавшись с братом. Он поймет.

— Мишутка от прикорма отказывается, — тихо жалуется Альбина.

Перед ней на столике — тарелка каши и несколько открытых баночек с детским питанием.

— Ого, я смотрю, у Мишани тут шведский стол. И что, ничего не выбрал? — серьёзно обращаюсь к нему. В ответ он пускает слюни, перемешанные с кашей. Демонстративно плюется. — Ясно.

Беру ложку, с которой тянется вязкая сероватая масса, принюхиваюсь, переглядываюсь с сыном. Капнув себе на ладонь, пробую кашу на вкус. Пресная. С трудом сдерживаюсь, чтобы не выплюнуть. Сын внимательно следит за мной. Он будто понимает все, несмотря на возраст, и затихает в ожидании. На недовольном красном личике четко читается: «Пап, разберись».

— При всем уважении, Альбина, я бы тоже такое не ел, — аккуратно произношу, скривившись, и возвращаю ложку на место. Вытираю губы салфеткой, незаметно сплевывая кашу.

— Я делаю все по книгам и рекомендациям ведущих педиатров, — спокойно объясняет она. — Безмолочная каша без сахара на завтрак, кабачок или брокколи на обед… Я уже на выбор ему предлагаю, лишь бы ел, но он от всего отказывается.

Мишаня недовольно размахивает ручками, показывая свое отношение к «ведущим педиатрам», и бьет кулачком по ложке, так что брызги неаппетитной каши летят в Альбину. Она не произносит ни слова, хотя я чувствую напряжение. В момент, когда по всем разумным прогнозам Аля должна сорваться, она лишь делает вдох, спокойно берет салфетки, промокнув ими лицо и грудь. Молча выдыхает.

— Мне иногда кажется, что ты тоже сидишь на успокоительных, как и я. Причем доза у тебя убойная, — хмыкаю я, настороженно наблюдая, как она переключается на ребёнка, терпеливо вытирая ему пальчики.

Не женщина, а ледяная глыба. Видимо, профессия военного врача наложила свой отпечаток.

— Все нормально, Миш, — говорит на удивление ровным тоном. Она не умеет быть покорной и нежной, не любит подчиняться, но сейчас будто ломает себя. — Я просто пытаюсь быть хорошей матерью нашему сыну…

Казалось бы, логичное и вполне уместное желание, ведь я сам просил ее о помощи. Однако фраза о «нашем сыне» вгоняет меня в ступор. Я передергиваю плечами, чувствуя, как мороз прокатывается вдоль позвоночника. В солнечном сплетении неприятно покалывает.

— Я благодарен тебе за это, но…. - опускаю руку на ее плечо, но тут же отдергиваю, будто обжегся. — Ты не его мать, Аля, и не обязана…

— Я всего лишь хочу тебе помочь, — перебивает меня, поднимая голову. На дне ее зрачков вспыхивает недобрый огонь, но тут же гаснет, а на лице появляется легкая улыбка. — Не переживай, Миша, я никогда не стану делать того, чего не хочу. Это не в моем характере.

— Я знаю.… - задумчиво буравлю ее взглядом.

— Из опеки не звонили? — как бы невзначай уточняет Аля.

У меня внутри гадко скребут кошки, Мишаня начинает хныкать, будто подсознательно боится, а она по-прежнему холодна.

— Слава богу, нет. Надеюсь, Мегера Андреевна найдет себе наконец-то мужика, успокоится и не будет цепляться к нормальным семьям, — рычу в сердцах.

Сын заходится плачем, и я наклоняюсь к нему, чтобы успокоить. Зато Альбина, как робот с заданной программой, невозмутимо продолжает:

— Маргарита Андреевна — очень ответственная и принципиальная, иначе не была бы начальником отдела. К тому же, пережила тяжелый развод. Она тонко чувствуешь фальшь, поэтому я стараюсь быть искренней по отношению к малышу и… к тебе, — заканчивает сипло. — Вот увидишь, после свадьбы нас оставят в покое.

— Хотелось бы верить. Я устал от этой назойливой опеки, если честно. Не такой я ужасный отец, чтобы за каждым моим шагом следить.

— Ты прекрасный папа, Миш, — непривычно мягко улыбается она и берет меня за руку. Терплю пару секунд из вежливости, а потом прячу ладони в карманы домашних штанов.

Детский крик становится громче и требовательнее. Мишаня переходит на ультразвук, краснеет от усердия, и Аля впервые за всё утро едва заметно вздрагивает.

— Иди в душ, потом сделай себе кофе. Позавтракай в тишине, а я с ребёнком посижу, — приказываю ей, не отвлекаясь от сына. — Сделаю ему молочную смесь, как обычно. В конце концов, Мишаня родился сильно недоношенным, болел. Возможно, ему просто нужно больше времени…