Она вздрагивает от неожиданности и разворачивается, прижав к груди спортивную сумку, которую я оставил впопыхах на комоде, когда спешил к сыну.

— Хотела постирать твою одежду после тренировки, — произносит шепотом.

Собираюсь отмахнуться и скрыться в своей спальне, но вдруг вспоминаю о жетонах. Я будто в ответе за них перед двумя голубоглазыми русалочками, которые потеряли папу.

— Хмм, подожди, — ловлю Альбину за локоть. Забираю у нее сумку, застегиваю молнию и сжимаю кулак на лямке. — Я сам. Не суетись, лучше побудь с Мишаней, — небрежно похлопываю ее по плечу, как боевого товарища. — У нас были тяжелые сутки.

— Да, как скажешь, — она пятится к двери, нащупывая ручку дрожащей ладонью. — Пойду в детскую.

— Будь добра, — выдыхаю, смахивая испарину со лба. — Знаешь, я всё-таки поищу няню нам в помощь.

— Миша, ты же не хотел подпускать чужого человека к сыну?

— Попросим Савелия пробить кандидатку по базе, проверить все рекомендации. И сами будем ее контролировать. Ты же видишь, что мы вдвоем не справляемся.

Аля заторможено кивает, хмурится и задумчиво отводит взгляд. Я тоже не в восторге от того, что в доме появится какая-то левая баба, но другого выхода не вижу. Такими темпами мы свихнемся от нервов и недосыпа.

— Кстати, звонила Анастасия, — раздается, как гром среди ясного неба.

Одно лишь упоминание ее имени запускает необратимые процессы в моем организме. Она как вирус — проникает в кровь, поражает каждую клетку, вплетается в цепь ДНК, чтобы остаться со мной навечно. Я заболел ей сегодня, после нашего поцелуя в раздевалке. Или ещё раньше, в день нашей первой встречи в свадебном агентстве, когда мне показалось, что я знаю ее всю жизнь. А может, заразился во снах?

Мой диагноз — Настя. Теперь не знаю, как излечиться. Я превращаюсь в оголенный провод под высоким напряжением.

— И?

— Она подобрала для нас ресторан. Надо будет съездить посмотреть, — на этой фразе у Альбины загораются глаза. Я не разделяю ее энтузиазма, но мысли о Насте затмевают все остальное.

— Аля, мы же обсуждали, что свадьба будет чисто символической. Для отвода глаз, чтобы у окружающих и, главное, у опеки не возникло неудобных вопросов. Наш брак фиктивный, и все эти заморочки ни к чему, — чеканю безапелляционно, и огонь на дне ее зрачков тухнет. — В агентство мы обратились исключительно для того, чтобы время не тратить на подготовку. Профессионалы должны были сделать все за нас, пока мы занимаемся Мишаней. Вся эта канитель ради него, правильно? — спрашиваю с напором.

— Да, — и опускает голову, как провинившаяся школьница. — Значит, я встречусь с Анастасией сама? Без тебя? — уточняет вкрадчиво.

А я слышу лишь ее имя…

Между ребер острая боль, будто нож вонзили в сердце по самую рукоять и провернули. Я понимаю, что хочу ещё раз увидеть Настю. Поговорить с ней, извиниться и… отдать жетоны. Спросить об отце девочек и о том мужике, который забирал их из центра. Снова ее поцеловать. Вытрясти из нее всю правду, но….

Кто я такой? Меня ее жизнь не касается — мне бы со своей разобраться.

— Да мне плевать, Аль, — лгу, прежде всего, самому себе. — Я отдыхать, посиди с Мишаней. Через несколько часов я тебя сменю.

Закрывшись в спальне, я вытряхиваю содержимое сумки на постель. Усталость как рукой снимает, адреналин кипит в венах, когда я лихорадочно перебираю одежду и никак не могу найти жетоны. Перед глазами — грустные лица близняшек, в ушах — их разочарованные всхлипы. Они мне доверили самое ценное, а я не сохранил, хотя слово офицера дал.

— Альбина, — зло цежу сквозь зубы.

Она рылась в моих вещах, хотя я неоднократно просил не делать этого — не изображать заботливую жену. Я не заметил, как сам впустил ее в семью. От безысходности, ведь на протяжении всех семи лет только она была рядом. Как врач. Как сиделка. Как друг.

Я привык к ней, как к близкому родственнику, но сейчас… готов взорваться и прибить!

В момент, когда мо терпение на грани, я наконец-то вижу поблескивающие жетоны — зацепились цепочкой за ткань футболки, причем так крепко, что не оторвать. Выдыхаю с облегчением. Аккуратно тяну, с трудом распутываю.

Ладанку возвращаю себе на грудь, ближе к сердцу, как оберег, а жетоны сжимаю в ладони.

Откинувшись на подушки, среди смятого покрывала и вороха грязной одежды, я задумчиво вожу пальцем по номеру, выбитому на металле. Выяснить личность по нему — раз плюнуть. Достаточно подключить Савелия, и уже на следующий день у меня будет имя отца-предателя, а ещё через неделю — полное досье на него. Но почему-то не хочется обращаться с этим вопросом к брату Альбины, и я прислушиваюсь к интуиции.

— Не мое дело, — заторможено повторяю, но всё-таки фотографирую номер на камеру телефона, сохраняю снимок в важных письмах, пока что не зная, кому отправить.

До травмы у меня была тьма полезных связей, любой вопрос решался по звонку, но сейчас я практически никого не помню из бывших сослуживцев и друзей. Обрывистые данные, отдельные имена, смутные лица. Будет странно, если спустя столько лет я обращусь к кому-то из них за помощью.

Надо подумать.…

Вздохнув протяжно, я надеваю чужие жетоны себе на шею, чтобы точно не потерять. Ставлю мысли на паузу, потому что голова и так раскалывается на части. Однако лекарства не пью. Засыпаю без них, чтобы снова увидеть Настю во сне.

Отпускаю себя. Открываю разум для самых нереальных видений — и они текут бурным потоком, будто плотину прорвало.

Настя в моей постели, нежная, податливая, отзывчивая. Она обнажена и раскрыта передо мной, из одежды — только грубые армейские жетоны на красивой, манящей груди. Такой контраст сводит с ума. Я веду подушечками пальцев по бархатной коже, которая покрывается мурашками. Наклоняюсь, чтобы собрать их губами, и она со сладким стоном прогибается в пояснице. Не отталкивает меня, как в раздевалке, а покоряется. Ласково нашептывает мое имя, льнет ко мне всем телом, горячим и хрупким. Пользуясь полной свободой и вседозволенностью во сне, я заключаю ее в объятия… Не отпускаю всю ночь.

Это мой самый приятный "кошмар" за всё время. Но после него я просыпаюсь с тянущей болью за грудиной.

Альбина дает мне возможность отдохнуть до самого утра, не тревожит. Сама справляется с Мишаней, будто хочет доказать, что нам не нужна нянька.

Я встаю, когда солнце высоко над горизонтом, резким движением раскрываю шторы, впускаю яркий дневной свет в комнату, а заодно и в душу. Зажмуриваюсь на секунду. Кажется, улыбаюсь, хотя давно забыл, каково это. Атрофированные мышцы лица тянет с непривычки.

Я немного чумной, будто и правда провел ночь с Настей. Не прекращаю думать о ней даже после пробуждения. Она остается со мной, как призрак или ангел-хранитель.

— Миша, доброе утро, — приглушенно звучит за дверью в унисон с неуверенным стуком. — Там бабушка твоя приехала… из Подмосковья. Стефания, если я не ошибаюсь.

Алин голос подрагивает, становится все тише. На фоне раздаются шаги и шорканье, доносится слабое детское лепетание. Вся семья в сборе.

— Выйдешь, Миш? — напирает Альбина, будто зовет меня на помощь. — Позавтракаем вместе.

— У тебя хоть есть, что пожрать, хозяйка? — вторит ей недовольное ворчание, и моя улыбка становится ещё шире. — Небось в холодильнике мышь повесилась. Гляжу, правнук на голодном пайке у тебя, похудел, кожа да кости — и только два синих папкиных глаза на пол-лица. Ну, ничего, прабабка сейчас порядки наведет, мужичка накормит. Где там старшой?

— Бабушка Стефа?

Я распахиваю дверь в момент, когда бабуля по-хозяйски забирает Мишаню из рук Альбины, расцеловывает его раскрасневшиеся щечки, а он звонко смеётся, будто не кричал накануне сутки напролет. Не ребёнок, а ангелочек во плоти.

— Почему не позвонила? Я бы встретил или хотя бы такси отправил, — отчитываю бабушку, чмокая ее в морщинистую щеку. — Как добралась?

— Каком кверху, на перекладных, — грубо подшучивает в свойственной ей манере. — Вы, молодые, всегда заняты, так что я сама. Чай, не маленькая. Годков мне много, Сталина застала. Не бабка у вас, а раритет, — посмеивается, играя с довольным внуком. Он не понимает ни слова, но восхищенно визжит.