— Биологический? — уточнил Поликлиников с нехорошим прищуром.

— Биологический, — уверенно кивнув, подтвердил Селезнёв.

— А теперь подумайте: домовой, который вас только что посетил, — это что, биологический объект⁈ Вы мозг когда включать научитесь, я вас спрашиваю⁈

— Осмелюсь возразить, но он прав, господин гросс-профессор, — негромко произнёс Стрешнев, находившийся в кабинете. — Поверьте мне, Фёдор Иоаннович, в них достаточно биологии, чтобы наши детекторы распознали их именно как биологический объект. Так что не извольте сомневаться, Фрэнки к нам больше не придёт.

— Хорошо, — буркнул гросс. — Селезнёв, следите в оба. Докладывайте мне, если что-то ещё понадобится, и докладывайте немедленно, в любое время суток, чтобы даже возможностей проколов, подобных этому, больше не происходило. Натурное испытание желательно провести, чтобы можно было уверенно утверждать, что ничего подобного нет.

— А как мы проведём испытание? — оторопел Селезнёв.

— Я не знаю, как. Купите какого-нибудь вэйхайского домового и отправьте его телепортом в штаб, например, так, навскидку. А там посмотрим, что с ним произойдёт. Слушайте, Валентин Воинович, вы же не в армии, вы в Учёной страже служите! Поиск нетривиальных решений, а не следование тупым шаблонам уставов и инструкций — вот, вот ваш образ действия! Не будьте же вы митиным дуболомом, а то я в вас окончательно разочаруюсь!

— Будет исполнено, ваше высочество, — поклонился начальник отдела на экране. Отбой, — буркнул Грозный, заканчивая разнос. — Так, Кирилл Антонович, времени нет, поэтому быстро, кратко: как у нас дела?

— Дела в проекте протекают штатно. Плод созрел, двойной, оба мужского пола. В течение ближайших двух, максимум, трёх дней ожидаем роды.

— Ясно. Не уверен, что сам смогу присутствовать. Но, в любом случае, держите в курсе, проект запредельно важен.

— Да, конечно, ваше вы… господин гросс-профессор.

— Можете идти.

Оставшись один, Грозный покосился на свой не вполне белый халат, отхлебнул воды прямо из графина, подошёл к окну.

— Два-три дня… Два-три дня, — пробормотал он. — И, в случае успеха, лет через пять всю эту клановую сволочь типа Радзивиллов, Пацев и прочих Ермоловых можно будет списать вчистую, на обороноспособности страны это никак не отразится… Что ж, посмотрим. Посмотрим. Дожить бы. Выжить.

Оазис — островок внезапной жизни посреди однообразных безмолвных песков — оказался оформлен на манер наших сервитутов: обнесён капитальным забором с колючей проволокой, с пулемётами — всё, как положено. Но сейчас отчего-то его ворота оказались распахнуты. Пожав плечами, соблюдая возможную осторожность, мы с Володей вошли внутрь. Оазис показался нам безлюдным, только под одиноким деревом — сухим, жилистым, с небольшим количеством листвы — сидел весьма смуглый дед в каком-то неописуемом рубище, и больше никого.

Дед нас пока не интересовал вовсе, а вот колодец — очень даже. Поэтому, найдя его, мы чуть не бегом — где наша усталость, где наши раны? — помчались пить. Наверное, никогда ещё в жизни, даже с самого лютого похмелья, вода не казалась мне такой вкусной. Мы с Володей пили, пили, и, казалось, что никак не можем напиться. Дед под деревом молча наблюдал за нами. Наконец утолив жажду, я напомнил Дубровскому:

— Лекарь! Исцели себя уже наконец!

— Да, ты прав, — откашлявшись, ответил он. Голос больше не хрипел, но звучал крайне слабо. — Только маны бы.

— У меня бери, и давай, лечись уже.

— А ты?

— Володя! Помнишь, что нарисовано в конвертопланах? В случае разгерметизации, наденьте кислородную маску на себя, и только потом на ребёнка! И это правильно! Напомнить, почему, или сам сообразил уже, что я имею в виду?

— Не шуми, всё я понял. Спасибо, Федь.

Время спустя, Дубровский побледнел и осунулся ещё сильнее, зато перестал кровоточить, раны затянулись. Зачерпнув маны ещё раз, подлатал и меня. Теперь уже оба страдали изрядным головокружением и слабостью в конечностях, но мы ж не абы кто, а страшники Государства Российского, поэтому марку надо держать, особенно, на чужбине.

— Пожалуй, — преувеличенно бодро начал я, — настало время познакомиться с местным населением.

— Ну, в теории, можно бы и познакомится, — с сомнением в голосе протянул Володя. — Вот только я, например, не разговариваю ни по-галльски, ни по-арагонски. А ты как?

— Честно говоря, тоже.

— Да вы не журитесь, панове, — внезапно сказал дед. — Я и по-русски размовляю.

Мы подошли к нему, оглядели: типичный обитатель северной Африки, ещё не негр, но уже почти. Дублёная кожа, какие-то некогда светлые тряпки. В общем, бедуин из бедуинов… Или даже дервиш?

— Добрый день, — поздоровался я. — Я Фёдор Ромодановский, из государства Российского. Это мой спутник Владимир Дубровский. Путешествуем ради собственного удовольствия.

— Да знаю я, кто вы, пан некромант, — махнул рукой дед.

— Ого, — ответил я, — откуда это вы меня знаете? И представьтесь, пожалуйста.

— Войцех Ястржембский, — с большим достоинством поклонился старик.

Дубровский присвистнул.

— Вот вы где, оказывается! А вас родня вместе с Радзивиллами много лет как потеряла.

— Ну, то и слава Богу, — бойко откликнулся дед. — Потеряли и потеряли, особенно, Радзивиллы: от них-то я и утёк.

— Фёдор Юрьевич, позвольте вам представить вашего коллегу по лютой нелюбви к клану Радзивиллов и уникального на Тверди мага — Войцеха Карловича Ястржембского, 1927 года рождения, мага второго порядка по редчайшей специальности «интуит».

— Интуит? Это кто такое? — оторопело и оттого не слишком вежливо спросил я.

— Ну, не вдаваясь в детали, интуит второго порядка — это, практически, пророк. Причём Войцех Карлович в данный момент времени — единственный известный на всей Тверди интуит второго порядка. Есть ещё полтора десятка пустоцветов, и десять из них — у нас, трое в Вэйхае и Сиаме, и по одному в Авалоне и Галлии.

— Вот это да!

— Ну, не то чтобы совсем пророк, — скромно потупил глазки Ястржембский, — но кое-что мне ведомо, панове, то так есть. Например, о том, что сегодня вы придёте сюда, я узнал ещё вчера.

— Как так — вчера? — офигел я. — Вчера мы оба валялись в больнице и не представляли, что будем здесь. Да и попали-то сюда совершенно случайно!

— Запомните, молодой человек, — строго и торжественно произнёс Ястржембский. — Никаких случайностей не существует. Потому что ещё вчера линии мирового эфира уже сложились так, что ваше прибытие в этот оазис стало предопределено и неизбежно,

Старик даже как-то распрямился и приосанился. К тому же, из его речи мгновенно исчезла нарочитая местечковость.

— И, кстати, насчёт уникальности, — продолжил он. — Лестно, конечно, про себя такое слушать. Но, честно скажем, среди эльфов любого вида полно интуитов куда посильнее меня. Так, — потёр руки Ястржембский. — Тем не менее, весьма приятно видеть, что дар мой никуда не ушёл, и, по крайней мере, свою собственную судьбу я увидел ясно. Потому что не сомневаюсь, что вы захотите забрать меня с собой.

— Это уж точно, — кивнул Дубровский.

— А что вы со мной будете делать? — тут же переспросил Войцех.

— Ну, как бы вам сказать, Войцех Карлович. Дело в том, что вы были, есть и будете подданный Государя Российского. И вот как Государь или люди, наделённые им соответствующими полномочиями, распорядятся вашей судьбой, так оно и будет. Но, напоминаю, если вы за годы отсутствия забыли: в нашем государстве служат все. В отставку можно, но не в вашем случае.

— Да, это понятно. Я уж набездельничался, готов и послужить, — вздохнул Ястржембский. — Но скажите, скажите! Вот мне многое виделось, но я же не знаю, произошло оно или нет! Вот, скажем, на той неделе вдовствующая королева Арагонская должна была представить двору своего нового фаворита. Было?

— Тут ничего не могу сказать, — развёл руками Володя, — увы, но международными новостями почти не интересуюсь, не до того.