— Но ведь всё хорошо закончилось…

— Да не закончилось ещё ничего, — досадливо скривился Пепеляев, вскакивая из-за стола. — Как вы меня подставили — это словами не передать. Опять толпы клановых дебилов будут пытаться разузнать, где я прячу чудо-артефакт, устраивающий инициации… Ребята, вы, конечно, прекрасны оба. Но поймите и запомните, — сказал Пепеляев, в голосе его вновь прорезалась строгость. — Не всё, что можно сделать безнаказанно, нужно делать. Вы уже волшебники, вы некроманты. У вас есть сила, которая может, в том числе, и убивать. И вы должны крепко думать, прежде чем использовать её. Всегда. Даже когда шутите. Я бы даже сказал, особенно, когда шутите.

— Мы поняли, — тихо сказала Галия.

— Надеюсь. — Пепеляев снова сел. — Завтра, прямо с утра, вы расскажете всем, что именно сделали и зачем. Без вранья. Пусть ребята знают, что это была ваша идея, и что она могла закончиться плохо.

— А потом нас выгонят?

— Нет. Не выгонят. И вот что. — Пепеляев пристально посмотрел на них. — С этого момента вы будете жить вместе. В главном доме. У меня. Потому что если вас держать порознь, вы ещё что-нибудь учудите.

Дановские переглянулись.

— Спасибо, — сказал Лёха.

— Не благодарите. Идите спать: из этой двери направо, вторая дверь слева, вам туда. И именно что спать: завтра будет длинный день, в том числе, вашими стараниями.

На следующий день на общем собрании перед завтраком Лёха и Галия рассказали всё: как придумали, как подняли покойницу, как превратили её в Белую Даму, как намазали всех зубной пастой. Ребята слушали, затаив дыхание. Потом кто-то засмеялся. Потом ещё кто-то. Потом все.

— Вы ненормальные! — сказал Никита, но в его голосе не было злости.

— Мы знаем!

— Йа, либер камераден, это было круто, — сказал Хайнц-Харальд. — Правда, круто!

— Ага, — зевнул Борис. — Только в следующий раз предупредите.

— Обязательно, — пообещал Лёха.

Марина подошла к ним после завтрака.

— Ребят, неужели вы её не боялись? — спросила она.

— Ну, немножко боялись, — ответила Галия, чувствуя, что именно так надо ответить. — Но это было весело.

Марина улыбнулась.

— Вы классные, — сказала она. — Странные, но классные.

Вечером на костёр снова пришёл хозяин лагеря.

— Значит, так, первый отряд, — начал он. — В понедельник будет новый поход, вполне даже, я бы сказал, полноценный лодочный сплав. По озеру и рекам. Я иду с вами. И, Алексей, — он посмотрел на Лёху, — никаких поднятых утопленников. Никаких. Понятно?

— Понятно.

— Вот и хорошо. Спокойной ночи.

В воскресенье весь лагерь упоённо сочинял стихи — в основном, конечно, в шутку, но некоторые так и всерьёз. Беринг сложил целую сагу о море, а Борис Лаврентьев чуть срывающимся голосом читал недурные сонеты, тайком поглядывая на Марину. А под вечер приехал специальный гость, который и читал стихи, и сочинял их прямо на месте, и играл с ребятами в буриме. Звали гостя Евгений Фёдорович Рукоприкладский.

Перед отбоем он отвёл Дановских в сторонку.

— Мой хан изволил одновременно волноваться и хохотать, когда узнал о ваших приключениях, — сказал дядин телохранитель. — Но больше всё-таки смеяться, так что не бойтесь ничего. И поздравляю: у вас теперь есть двоюродный брат, Юрий Фёдорович.

Роды начались под утро.

Наташа завозилась рядом, зашипела сквозь зубы, а потом очень аккуратно, стараясь меня не разбудить, стала выбираться из постели. Я, конечно, мгновенно проснулся — давно на такие вещи чутьё, — приподнялся на локте и посмотрел на неё.

— Ты куда посередь ночи, Наташ?

— Феденька, спи, — сказала она таким голосом, будто извинялась за что-то. — Кажется, началось.

— Что началось⁈

— Ну, это самое. Роды.

Я вскочил так, что едва не снёс ночник. Наташа поморщилась.

— Тише ты, медведь мой. Не надо паники. Я сейчас позову Индиру Анваровну, она всё знает. И Кедровых, они ещё вчера приехали.

Ах да, Кедровы. Две акушерки из славного клана, специализирующегося на целительстве и повивальном деле (и в нём не знающие себе равных), которых папенька выписал загодя и личный лимузин послал, едва срок подошёл. Князь отзывался о Кедровых исключительно в превосходных степенях, одновременно настоятельно рекомендуя мне «не дёргаться и не мешать». Обе дамы — женщины степенные, возрастом сильно за пятьдесят (то есть, скорее всего, давно за сто), с руками как у пианисток и добрыми, как у ярыжек Сыскного приказа, глазами.

Я попытался пойти с женой.

— Нет, не ходи, — сказала Наташа твёрдо.

— Почему нет⁈ Совместные роды — распространенная практика!

— Н-да? Дичь какая…Федь, жди. Я сама. Люблю тебя. Прости, не могу больше…

Сразу за дверью её поймала Индира Анваровна, моя мачеха и, что немаловажно, женщина с колоссальным жизненным опытом и изрядным характером. Она что-то негромко командовала, Кедровы отвечали, потом дверь в соседнюю комнату — ту, что мы отвели под родильную, — закрылась, и стало тихо.

Я оделся — быстро, как по тревоге — и вышел в коридор. Замер на месте, постоял. Походил по коридору туда-сюда. Потом постоял под дверью родильной. Потом отошёл. Потом снова вернулся. Потом понял, что, если так продолжится ещё минут не более пяти, я сам себя доведу до ручки.

Нужно кофе и чем-то заняться.

Кофе, я точно знаю, водится на кухне. Обычно там полно народу — как живого, так очень — и достаточно позвонить в колокольчик и озвучить свои хотелки. Но сейчас полчетвертого ночи. И живые точно спят, а мёртвым кофе варить я не доверю. Можно было бы разбудить Говорухина, а уж он бы хоть всех поваров на уши поставил, но я, хоть весь из себя и аристократ, а всё ж таки не конченая сволочь, и кофе варить, к тому же, умею. Главное, сварить побольше.

Не слишком уверенно, но сварил себе литра полтора кофе, разжился до кучи несколькими булочками, вернулся к себе. Оставив ночной провиант на столике, пошёл в библиотеку, где очаровательно и уютно всегда пахло деревом, кожей, немножко пылью и старым пергаментом. Посмотрел на полки. Большая часть собрания досталась в наследство от князя Лыкова, не ночью будь помянут. Но кое-что завелось и моими стараниями, например, полное первое издание «Истории государства Российского» в переплёте из тиснёной кожи. Несколько раритетных томов по магической ботанике (не забыть Аннушке Курбской подарить, хотя бы и на Рождество). «Записки охотника» — единственное произведение Ивана Тургенева, которое продолжают переиздавать: все остальные опусы легендарный пьяница и развратник посвятил описанию собственных похождений, за что был подвергнут глубочайшему порицанию на всех этажах причудливого местного общества, и это не считая Государевой опалы. И, конечно, Пушкин. Вообще, у меня с прошлой жизни ещё есть прекрасное правило: в любой непонятной ситуации просто читай Пушкина. Что характерно, не подводило ни разу, ни в той жизни, ни в этой.

Взгляд задержался на толстом томе в зелёном переплёте. «Евгений Онегин», роман в стихах. Вытащил успевшую и здесь стать любимой книгу и унёс к себе. Даже самые чудесные стихи посреди тревожной ночи нужно смазывать кофейным элексиром и чем-нибудь приятным. Торт со взбитыми сливками подойдёт, но, за отсутствием такового, побалуемся и плюшками.

Надо сказать, что здешний «Евгений Онегин» был совсем не тем, к которому я привык. На Тверди Александр Сергеевич прожил не сказать, чтобы очень уж счастливую, но гораздо более долгую жизнь, нежели на Земле, и гениальный роман его, тоже писавшийся постепенно, оказался более чем в три раза больше классического, а сюжет — совсем другим. Начать с того, что он состоял аж из тридцати глав, и я думаю, что для романа это хорошее число. Завязка обеих известных мне теперь версий с нюансами, но почти совпадала, зато вот дальше…

Евгений, юный балбес из захиревшего рода, входящего в клан Серебряных, так и не инициировавшийся к своим восемнадцати годам, узнаёт, что его весьма не бедный дядя при смерти, и мчится в деревню, рассчитывая на наследство, которое, понятно, и получает. Дальше тоже пока без сюрпризов: Онегин поселяется в дядином имении, знакомится с соседом — поэтом Ленским, увлечённым, восторженным, тоже ещё не инициированным, но подающим надежды на всякое. А тот уже знакомит его с сёстрами Лариными: Татьяной, старшей, тихой и мечтательной, и Ольгой, младшей, весёлой и легкомысленной.