Он пристально смотрел на воркующих домовых, а я — на него, потому и видел, как что-то дрогнуло в его разноцветных глазах, и державный металл, весь этот долг пополам с менталистикой и одержимостью наукой — всё это на миг развеялось, уступив место чему-то очень живому и, пожалуй. тёплому.

— Всех благодарю за успешное осуществление проекта, — сказал Фёдор Иоаннович. — Теперь давайте оставим наших молодых родителей с их детьми. Им всем необходимо отдохнуть. А всем нам нужно поработать. Кирилл Антонович, нас с вами ждёт Фрэнки, это достаточно срочно. А вы, Фёдор Юрьевич, возвращайтесь на службу. Благодарю вас за всё.

Я кивнул, махнул рукой домовым — не уверен, что они меня вообще сейчас видели — и пошёл на выход.

Шёл прочь, и ощущения и праздника, и драмы оставляли меня, замещаясь рутинными заботами. Я уже почти забыл про Фрэнки, которого наверняка уже потрошат вот прямо сейчас, и Нафанино счастье уходило на второй план — нужно наконец добраться до службы, а ещё перекусить бы не мешало.

За воротами мне навстречу двинулся моих лет молодой человек.

— Господин аспирант, корнет Волынский, честь имею. Готов доставить вас по месту службы.

— Доброго дня, господин корнет. Благодарю вас. Давайте в Воронеж, Воеводы Боброка, семь, кафе «Гримуар». Служба службой, но позавтракать всё же стоит.

После отбытия Фёдора Юрьевича на службу утро в усадьбе молодых Ромодановских стало ещё более суматошным. Конрад, обычно вполне весёлый и беспечный с виду молодой управляющий воронежской съёмной квартирой, стремительно перемещался по усадьбе с таким видом, словно готовил не двух юных сорвиголов к отправке в летний лагерь, а, как минимум, собирал в путь дипломатическую миссию в Арагон. Он лично проверил содержимое двух чемоданов, забраковал половину вещей Галии как «неподходящие для полевых условий», тут же привлёк Семёна Семёновича к восполнению гардероба госпожи Дановской — ибо сам распоряжался только очень небольшими суммами, связанными с обеспечением квартиры в Воронеже. Под занавес, когда до рейса из воздушного порта в Воронеже оставалось не более двух с половиной часов, Конрад пристально оглядел отбывающих на отдых молодожёнов, заставил Алексея переобуться в кроссовки вместо модных туфель и собственноручно проверил лёгкость хода чемоданных колёсиков.

— Это часть лагерного ритуала, — сурово сообщил он, вручая чемоданы Дановским. — Каждый пио… отдыхающий обязан тащить свой багаж сам. От крыльца до автобуса, от автобуса до вагона, от вагона до лагеря. Если вы думаете, что я буду это делать за вас, вы глубоко ошибаетесь. В лагере аристократов не бывает, и в этом великий смысл.

Лёха с тоской посмотрел на свой довольно объёмистый чемодан и подумал, что выглядеть он будет всё-таки не так круто, как уже привык, а, скорее, снова как шпыняемый мальчишка в Ясной Поляне у гадских Толстых. Потом с той же грустью глянул на невозмутимую Галию, потом на Конрада.

— Слушай, а может…

— Нет.

— Но я даже не знаю…

— Нет.

— Конрад, ну хоть чуть-чуть…

— Алексей Андреевич, — внезапно ледяным тоном произнёс такой привычный и компанейский миляга Конрад, и в его голосе ещё более внезапно послышалась такая сталь, что Лёха немедленно замолчал и покорно взялся за ручку. — Вы, кажется, запамятовали, что едете не на прогулку, а в лагерь через земщину. Ни там, ни там вам никто не будет подавать чемоданы. Позволю себе заметить также, что смена социальной роли может быть исключительно полезной для общего развития.

— Золотые слова, Конрад, — задумчиво кивнул Семён Семёнович Говорухин, стоящий в дверях со скрещёнными на груди руками. — Всё так, молодые люди, игра есть игра, и вы уже в ней. Конрад, майн либе, по возвращении прошу ко мне. Очень интересно послушать, какие мухи в наших воронежских краях так здорово кусаются. Это я тебя хвалю, имей в виду. Прошу всех в машину, время не ждёт.

С довольно унылым видом ребята подхватили чемоданы и поплелись к выходу. Там попрощались с Натальей Константиновной, сели в рыжий «Иртыш» Говорухина и с места рванули по аллее в предусмотрительно распахнутые ворота.

— Дядя, да вы настоящий Шумахер*!

* Клаус Шумахер — девятикратный чемпион Тверди по кольцевым автогонкам на специально построенных машинах с двигателем внутреннего сгорания. Кхазады традиционно сильны в этом виде спорта (Эрнст Ферстаппен, Густав Хюлкенберг, Фридрих Росберг, Генрих Феттель и другие), но люди и эльфы тоже участвуют, хотя в чемпионы пробиваются реже кхазадов.

— Не то, чтобы я любил гонять, — чуть виновато ответил Семён Семёнович. — Но мы немножко опаздываем, так что штрафы по такому случаю не считаем.

Яркий внедорожник мчался по дороге. Алексей и Галия, вжатые в сиденья, с интересом смотрели на проносящийся за окном пейзаж и гадали, что ждёт их дальше. Галия рассуждала, что в нейтрального цвета безразмерных майках и штанах-карго они, на самом деле, выглядят круче, чем в каких-нибудь аристотряпках. Во-первых, это часть новой игры, а играть интересно. Во-вторых, никто не узнает, кто они такие на самом деле, а это тоже приятно и наполняет чувством превосходства: все думают, что ты так себе, а ты-то, на самом деле, очень даже ого-го! Ну и вообще, главное, что Лёха рядом, а остальное не так уж важно. Вот только с чего Конрад такой напряжённый?

Сам молодой кхазад с момента получения приказа сопровождать ребят в лагерь успел зачем-то поработать над своей внешностью, и теперь выглядел на удивление неброско: гладко выбритый, в простой серой киловке,** поношенных джинсах и лёгкой ветровке. На носу — тёмные очки, скрывающие глаза. Никаких украшений, никаких знаков различия. Обычный парень, каких в земщине тысячи. Разве что слишком уж аккуратный и собранный. Если не приглядываться, он и на гнома-то не похож.

**То есть футболке, конечно.

Вместо Гомеля на конвертоплане добрались до Мозыря. Лёха с Галией глазели в окна, восхищались облаками и показывали друг другу пальцами на проплывающие внизу деревни. Конрад то ли спал, то ли медитировал, — но стоило пилоту после приземления объявить, что над Гомелем бушует гроза, так что пришлось сесть на запасном аэродроме, как он мгновенно открыл глаза и кивнул каким-то своим мыслям.

— Вот и отлично, — сказал Конрад, открывая в телефоне расписание местных электричек. — Зато прогуляемся.

Лёха с Галией переглянулись и пожали плечами: ладно, прогулка так прогулка. Чемоданы, разумеется, пришлось тащить самим.

Как почти любой сервитут, Мозырь выглядел как настоящий город контрастов со всей архитектурной эклектикой, отчётливо видимым социальным расслоением и сочетанием примет роскошной местами жизни с блокпостами и колючей проволокой. И, как в любом сервитуте, народ на улицах — пёстрый. Кхазады, гоблины, люди, пара уруков, вон даже девушка-галадрим прошла, кстати, красивая, Галка, ты что? Не дерись… И даже киборги с рептилоидами.

Лёха заметил их первым. Широкая площадь перед вокзалом, где стояла неказистая статуя какого-то то ли древнего князя, то ли ещё кого, была оккупирована двумя определенно недружелюбно друг к другу настроенными группировками, во главе коих возвышались выдающегося вида бойцы. Слева — четверо здоровенных парней, у которых вместо рук и ног торчали металлические протезы с кучей встроенных приспособлений. Один щеголял вращающимся лезвием вместо кисти, другой — манипулятором с клешнёй, третий — вообще непонятной хренью, отдалённо напоминающей помесь шуруповёрта и бензопилы. Ребята знали, что это киборги из Формации — движения, чьи адепты последовательно заменяли человеческие части тела на искусственные, чтобы стать максимально крутыми без всякой магии.

Толпу справа возглавляли трое рептилоидов из Зоотерики. Эти, наоборот, отказались от многих благ технологической цивилизации и пошли путём магической вивисекции, обретая воистину звериный облик. Чешуйчатая кожа, длинные хвосты, вертикальные зрачки, раздвоенные языки. Головы — почти змеиные, одежды — необходимый минимум.