— Да, дорогой Нафаня, теперь мы с тобой оба отцы, — улыбнулся я. — Присоединишься к нашей маленькой ночной пирушке? Я найду для тебя Арагонское.

— Увы, мой добрый сеньор, — с искренним сожалением в голосе ответил он. — Я от всего сердца поздравляю вас с этим новым счастьем — благо, сам уже в полной мере знаю, что это такое. Но нас с вами ждут великие дела.

— Что случилось? — спросил, чувствуя, как благостный хмель начал улетучиваться из головы.

— Под Борисоглебском извергается алхимическая лаборатория, нам срочно туда надо. Я дежурил в управлении, когда пришёл истеричный вызов от тамошнего пристава.

Я вздохнул. Посмотрел на отца. Потом на тестя.

— Идите уж, — буркнул отец. — Сами виноваты, нашли службу себе на головы, что даже рождение первенца теперь толком не отметить.

— Федя, я глотну отрезвляющего — и буду на связи, — пообещал, глубоко вздохнув, Константин Аркадьевич.

Под Борисоглебском, и впрямь, вот-вот должно было случиться самое настоящее извержение с необратимыми катастрофическими последствиями: извергаться собрался я сам, в компании четы Курбских и даже Нафани, и, поверьте мне, было с чего. Вызов оказался ложным, хотя лаборатория действительно имела место. Но по порядку.

Едва переоделся в полевое и сунул в ухо гарнитуру, Нафаня перенес нас с ним на место, где уже ждали несколько недоумённые Макс, Аня и Есугэй. Перед нами в небольшой рощице помещалась этакая избушка на курьих ножках. То есть, не на ножках, конечно же, а просто на сваях, но выглядела так, что вот прямо оно. Окна светились, из трубы валил зеленоватый дым, но ничего, хотя бы отдаленно похожего на извержение, никак не просматривалось. Но, как бы там ни было, обстановку надо бы прояснить. Я поднялся по довольно крутой лестнице и постучался.

— Киш а бар унтери фартех, ферфлюхтише швайнехунд! — донеслось из-за двери.

— Хм, однако, — удивился я и возвысил голос: — Открывайте! Государева опричная учёная стража!

— Ойц! Айн момент! Айн момент, либер камераден!

Послышался звук шагов, скрежет отдвигаемой щеколды — очевидно, довольно массивной. Со скрипом открылась дверь, перед нами предстал всклокоченный рыжий кхазад с подпалённой бородой и бакенбардами, в живописнейшем некогда белом халате, покрытом, на зависть Поликлиникову, пятнами всех мыслимых цветов и дырками от взаимодействия со стрёмными химикалиями, в резиновых перчатках и гоглах.

— Хуенахт! И какого тойфеля… Ох, извините… Чем обязан?..

— Доброй ночи и вам, уважаемый. Младший аспирант Воронежского управления Государевой опричной учёной стражи княжич Фёдор Ромодановский, со мной сотрудники восьмого отдела упомянутого управления князь и княгиня Курбские, а также Нафанаил Шалунов и Евгений Рукоприкладский. А вот зачем мы здесь — это мы сейчас, надеюсь, узнаем. На вас поступил сигнал. Местный пристав…

— Ааааааа! Шайскопф! Скотина! Врёт он всё! Что бы он вам там ни наплёл, Фриц Фабер — честный кхазад и честный алхимик! У меня все документы есть! Вот! Айн — лицензия на занятия алхимией! Цвай — лицензия на лабораторию! Драй — лицензия на работу с хтоническими материалами до второй категории включительно! А первую категорию я и сам нихт трогать, поскольку не самоубийца! Смотрите! Всё в порядке!

А дальше выяснилась пребанальнейшая история: местный пристав, большой любитель выпить, причём можно не закусывать, пребывал в убеждении, что любая алхимическая лаборатория прежде всего и перво-наперво производит самогон в товарных количествах. Фабер, брызжа слюной от ярости, орал, что никогда в жизни подобной ерундой не занимался, как, впрочем, и поиском философского камня, но изготавливал, преимущественно, уникальные красители для борисоглебских кожевенников и ткачей — оба эти бизнеса давно и прочно были под кхазадами. Но жаждущий припасть к источнику наслаждения пристав ему упорно не верил, и клянчил выпивку едва не ежедневно. Вот и сегодня он — и двух часов не прошло — ныл под дверью, что который день без божественного эликсира, и трубы давно прогорели, и белочка уже стучится в дверь, и дай хоть триста капель…

— Белочка, говорите? — кровожадно переспросил я. — А что, это можно. Князь, — обратился я к Максу. — Есть задание специально для вас. Обернитесь огромной ужасной белочкой и постучитесь в дверь к господину приставу! Полагаю, вы в настоящую секунду любите его не меньше, чем я! А господа Рукоприкладский и Шалунов составят вам компанию на всякий случай.

Макс заржал, снял с носа очки и передал их жене, после чего превратился в такую инфернальную белку, что даже мне стало не по себе, а эмоциональный кхазад Фриц Фабер так просто в обморок грохнулся от переизбытка чувств. Нафаня запрыгнул Максу на голову, Есугэй бесстрашно вцепился в лапу, и все трое исчезли.

Не прошло и пяти минут, как ржущий в гарнитуре Кудашев рекомендовал мне оставить бедного гнома в покое и возвращаться в Замок, куда наша свирепая белочка сотоварищи уже доставила бесчувственную тушку пристава. Но, прежде чем оставлять алхимика в покое, нам с Аней пришлось приводить его в чувство и убедиться, что в обозримом будущем он в этом самом чувстве и останется. Заверив Фабера, что наша служба пока никаких претензий к нему не имеет, мы вышли во двор, где уже ждал Нафаня, который и перенес нас в место служебной дислокации.

В Песчаном замке алкоголь, и то теоретически, был только у Кудашева, но я счёл ниже своего достоинства даже спрашивать его об этом, так что с самого раннего утра весь восьмой отдел, включая пришедшего спозаранку Дубровского, чаем и кофе обмывал пяточки новорожденного Юрия Фёдоровича Ромодановского.

Нафаня проснулся первым, глянул в окно. День с утра не задался: небо затянуто грозовыми тучами, полное безветрие — значит, шарахнет всерьёз. Инна ещё спала, свернувшись калачиком под одеялом, и он несколько минут просто смотрел на неё, не шевелясь. Кузьма и Тимофей тоже спали в своих колыбельках, посапывая так сладко, что Нафаня невольно улыбнулся. Он встал, стараясь не шуметь, накинул халат и вышел на кухню. Поставил чайник, включил радио.

Радио в их с Инной жизнь вошло недавно. Прежде оно им обоим было вовсе без надобности, но, став живыми, домовые утратили способность напрямую подключаться к информационным каналам, так что приходилось, как обычным людям, слушать и читать новости, ждать писем в телефоне. Инна поначалу расстраивалась, а потом привыкла. Даже находила в этом что-то уютное. Телефоны им тоже соорудили — максимально маленькие, какие только смогли измыслить инженеры из соответствующего отдела, причём, не знающие, кому именно они мастерят лилипутские гаджеты. Инне, ставшей домоседкой, неудобств со здоровенным телефонищем на устойчивой подставке изведать почти не довелось, а вот муж её теперь таскал на себе немалый рюкзак, служивший чехлом для устройства связи и развлечений.

— Доброе утро, — сказала сонная, с растрёпанными волосами, в халате, накинутом на плечи, Инна, появляясь на кухне.

— Доброе, любимая. Дети спят?

— Спят. Оба.

— Вот и чудесно.

Она подошла со спины, прижалась щекой к его лопаткам.

— Вот не хочу, чтоб ты уходил. Но знаю, что так надо. Эксперимент завершён, и просто так нас тут кормить вряд ли будут…

— Это уж наверняка. Но не переживай, завтра у меня первая зарплата по обоим местам службы, не пропадём.

Инна засмеялась — тихо, чтобы не разбудить детей.

— С тобой мы точно никогда не пропадём. К тому же, послезавтра мы переезжаем, — сказала она мечтательно. — В свой домик. Свой собственный. С ума сойти можно!

— Не надо сходить с ума, у нас дети ещё маленькие, — улыбнулся Нафаня.

Домик им построили быстро. Сеньор Фёдор Юрьевич, ещё когда только узнал, что Нафаня и Инна ждут пополнение, распорядился выделить им участок в усадьбе Ромодановское, а Говорухин, Семён Семёнович, лично проследил, чтобы всё было сделано как надо. Дом вышел небольшой, но крепкий — два этажа, с широкими окнами, с маленьким садом (княгиня Анна Матвеевна Курбская лично вывела сверхмалые формы кустов и деревьев, пропорционально размерам домовых), с качелями для детей. Нафаня видел его всего два раза, а Инна не видела даже на фото, но это был их собственный самый настоящий дом.