— Хватит, — сдавленно ответил я: картинка рисовалась, и впрямь, сильно так себе. Речь Посполитая от океана до океана, вот что мне пригрезилось — с дворянским произволом и бесконечным бардаком.

— Вот так-то, потому принудительно забирать недорослей в опричнину — это сильно ушатать общество. Заговоры и прочие гадости пойдут нескончаемым потоком, только успевай в крови топить. Мы справимся, но цена будет непомерная. Плюс, в случае любой военной заварушки, мы гарантированно остаёмся без огромного числа боевых магов, и… Ай, да там много всего в том же роде, надеюсь, ты понял.

— Понял, да. Значит, нам ничего не остаётся, кроме как справиться, — мрачно кивнул я.

— Выше нос, страшный некромант Ромодановский, — хмыкнул гросс. — выход всё-таки есть. И подсказал его ты. Домовые!

Я уже открыл рот, чтобы ответить, как вдруг в кабинете раздался пронзительный звонок. Поликлиников нажал кнопку на столе, и голос сообщил:

— Фёдор Иоаннович, здесь Стрешнев, вы просили вас уведомить. Инна рожает.

Он вскочил с места так резко, что кресло отлетело к стене, рванул к дверям. Я — за ним.

Мы ворвались в комнату домовых, превратившуюся в родильный бокс, одновременно — я и Поликлиников. Гросс-профессор, честно скажу, вызывал во мне острое чувство собственной неполноценности: будучи в два раза, если не побольше, старше меня, он двигался так, что я, оперативник, редко пренебрегавший тренировками и не вылезающий из приключений, едва поспевал. Внутри уже царила сосредоточенная, деловая такая научно-медицинская суета, без лишней паники и громких звуков.

«Почему она не кричит?» — недоумевал я, пока не вспомнил, что домовые, вообще-то, боли не чувствуют. И, напихав в их тела всякие жизненно важные органы, Стрешнев поленился выращивать для домовых настоящую полноценную нервную систему, оставив электронную — что ж, спасибо ему и на этом.*

*Автор вместе с читателями честно недоумевает, как подлежат размножению микросхемы, блоки памяти и прочая электронная требуха, и робко надеется, что когда-нибудь товарищи учёные хотя бы намекнут нам, как такое вообще может быть.

Инна лежала на кушетке, обложенная подушками. Лицо у неё было бледным, но спокойным, и она улыбалась, а глаза будто сияли внутренним светом — совершенно, как у настоящих земных женщин после того, как они становятся матерями. Но она «сияла» уже до этого самого, что я всю жизнь полагал волшебством и таинством (у жены в моей прошлой жизни, понятно, было несколько более приземлённое мнение, радикально отличающееся от моего). Она «сияла», и я догадывался. почему: ни страх, ни боль не довлели над ней. Рядом, сжимая её крохотную ручку, сидел Нафаня. Мой одноухий домовой, который всего полчаса тому назад валялся без сил после драки с Фрэнки, сейчас явно забыл всё предыдущее и выглядел так, словно готов ради любимой горы свернуть. Усиленная регенерация плюс правильная жизненная мотивация — мощные штуки, тысяча надгробий!

Кирилл Антонович Стрешнев, в белом халате с закатанными рукавами командовал ребятами, которые немало поразили моё воображение в тот день, когда впервые их увидел. Дюжие добры молодцы, без малейших признаков интеллекта на широких добрых лицах, похожие друг на друга, как две капили воды.

— Двое из ларца, одинаковых с лица, — пробормотал тогда я.

— Вообще-то, не двое, а пятнадцать, но насчёт ларца, в целом, верно, — хмыкнул Поликлиников и, будучи в добром располодении духа, коротко просветил меня, кто это такие.

Серийного производства собственных домовых в Государстве Российском не велось никогда. Разрабатывали — это да, и не сказать, чтоб редко: выдумывали, иной раз изготавливали в одном-трех экземплярах и всячески испытывали, но запуск в серию даже самой удачной разработки «Митрофанушка» сорвался из-за отсутствия финансирования. А бывали и другие причины: так, для одной из разработок нужны были ингредиенты строго из одной конкретной хтони в Пермском краю, а она возьми, да и схлопнись. Ещё одному весьма амбициозному проекту помешало Восстание Пустоцветов — ну, и так далее.

Большинство этих домовых по сей день служили в домах у аристократов, время от времени создавались и новые — тоже штучно — испытывались, показывались на конференциях и выставках, но и всё на этом. Поэтому, когда Учёной страже, уже при Фёдоре Иоанновиче, в виду непомерных устремлений и амбиций при катастрофической нехватке квалифицированных магическо-рабочих рук понадобились помощники, наш гросс подошел к вопросу исключительно прагматично. В короткие сроки были разработаны и изготовлены големы, числом в полтора десятка, способные на некоторые магические действия — на уровне хорошего пустоцвета. Основным же их достоинством полагалось универсальное «подай-принеси-подержи», но максимально осмысленное. При этом, правда, на каждую из задач големов приходилось программировать отдельно. В общем, не домовые, отнюдь — труба пониже, дым пожиже, но страшникам хватало, разве, мечтали завести специального программиста, чтобы не тратить время всякий раз на разовое обучение своих амбалов.

И вот сейчас два таких балбеса несколько покрупнее меня, оба в белых халатах, сновали вокруг с проворством, которому позавидовали бы иные люди. На столике рядом лежали инструменты, сверкали какие-то приборы, попискивали мониторы.

— Дышите, Инна, дышите, — говорил Стрешнев ровным, уверенным голосом. — Всё идёт по плану. Первый уже почти готов. Ещё немного.

Нафаня поднял голову, увидел нас и слабо кивнул. Потом снова повернулся к жене.

Поликлиников подошёл ближе, встал у стены, скрестив руки на груди. Я остался чуть позади него, стараясь никому не мешать.

— Тужьтесь, Инна, — скомандовал Кирилл Антонович.

Домовая закусила губу, напряглась. Нафаня что-то шептал ей — мне не слышно, что, но наверняка что-то ласковое, успокаивающее.

В этой деловой почти что тишине прошло несколько бесконечных секунд — и воздух разрезал тонкий, писклявый, но удивительно сильный крик. Стрешнев ловко принял крошечное тельце из рук голема и передал его Нафане.

— Мальчик, — сказал он. — Насколько могу судить по своим расчётам, вполне здоровый и крепкий. Голова, как и планировалось, небольшая, но это дело наживное, вырастет ещё. Всё в порядке.

Я никогда не видел такого выражения на лице моего домового — смесь восторга, нежности и какого-то детского, наивного изумления. Он держал неведомое прежде крошечное существо с огромными глазами и, кажется, боялся дышать.

— Здравствуй, — прошептал он. — Я твой папа.

— Хорош ворковать, — вмешался Стрешнев. — У нас ещё второй на подходе. Инна, милая, вы готовы?

— Готова, — выдохнула Инна, и в голосе её я расслышал не усталость, но азарт. — Давайте встретим второго!

— Дышите. Глубже. Ещё глубже.

Поликлиников, стоя у стены, смотрел на происходящее с неподдельным интересом. Я видел, как он чуть заметно улыбается — без тени умиления. впрочем. Скорее, это улыбка полководца, получившего внезапное подкрепление в разгар непростого сражения.

Второй младенец появился на свет через минуту. Ещё один крик, ещё один свёрток в руках Нафани, ещё одно чудо.

— Второй мальчик, — констатировал Стрешнев. — И тоже здоровый. Поздравляю, судари и сударыни. Двойня, как и было обещано.

Инна откинулась на подушки и закрыла глаза. Нафаня сидел рядом, держа на коленях обоих сыновей. Вид у него был совершенно ошалелый.

— Двое, — пробормотал он. — Сразу двое. Мы… мы же и надеяться на это не могли…

— Мало ли, что вы там не могли вообразить, — хмыкнул Стрешнев. — Маго-хтоническая биология — наука точная. Обращайтесь, если что.

Поликлиников подошёл ближе, заглянул в свёртки.

— Поздравляю, — негромко сказал он. — Невозражаете, если я дам им имена?

— Почту за честь, сеньор царевич, — ответил Нафаня.

— «Сеньор царевич» — это звучит. Пусть их зовут Кузьма и Тимофей. Хорошие имена. Русские, крепкие. И, что немаловажно, ни к кому не привязанные. А то знаю я эти ваши аристократические заморочки: назовёшь в честь кого-нибудь, а потом полвека разбирайся, кто кому родня и кто на кого в обиде.