Я посидел, обдумывая. Юридика — это вам не шутки. Формально — суверенная территория в составе Государства Российского: там свои законы, свой суд, свой порядок. Опричнина вообще и Учёная стража в частности на эту территорию допускались только по прямому приглашению владельца, по указу Государя или в случае очень серьёзного подозрения в каком-либо, например, в научном, преступлении. Просто так приехать и устроить проверку — означало устроить крупный скандал и бурление субстанций в аристократическом мирке.

— Что ж, — сказал я. — Мне эта история тоже очень не нравится. Но будем действовать аккуратно. Для начала — предварительная проверка. Официальное основание: у нас есть сведения о возможном научном преступлении на территории юридики. Формулировка мягкая. Основание — статья о защите подданных. Поедем, осмотримся, поймём, что там на самом деле. В любом случае, надо оглядеться на месте и понять, с чем мы имеем дело.

— Согласен, — кивнул Володя.

— Тогда общий сбор, готовимся на выезд. Идём все, полным составом: ты, я, Курбские, Рукоприкладский и Нафаня. А тебе, Володь, как нашему аналитику, отдельная просьба: прокрути в голове всё, чем мы в последнее время занимались, за исключением Фрэнки, и попробуй сообразить: вдруг все эти истории, включая общее забытьё в Семилуках, как-то друг с другом связаны? Моя чуйка буквально вопит, что вот тут-то вампир и зарыт.

Я взял телефон и набрал Кудашева.

— Константин Аркадьевич, извините, но наша посиделка, похоже, переносится на неопределённое время. У нас тут новое дело.

— Ничего, — ответил он спокойно. — Дело важнее. Я на связи, Бездарь, гарнитуру не забудь.

— Принято, Оператор. Обязательно.

Потом я зашёл к Серебряной и доложил о предстоящей поездке. Княгиня выслушала, задала пару уточняющих вопросов и подписала приказ о предварительной проверке. И в заключение сказала:

— Фёдор Юрьевич, аккуратно. Очень аккуратно. Поповы-Задонские — те ещё мерзавцы, и их юридика — не то место, где стоит наступать на мозоли. Как только что-то пойдёт не так, немедленно докладывайте. Возможно, поучаствую лично.

— Понял.

Мы вышли из замка. Уже темнело. Макс и Аня стояли у моей «Урсы», Дубровский стремительно листал что-то в планшете, Есугэй молча проверял оружие, Нафаня, совершенно видимый, уселся ко мне на плечо. Через минуту мы тронулись, и «Урса» покатила по вечернему Воронежу в сторону моста через Дон, в сторону Семилук, туда, где, если верить газете, целое немалое селение медленно, но верно забывало, кто оно такое.

Семилуки могли бы выглядеть идиллически. Такая, знаете, полуденная пастораль, когда все, кто мог, уже ушли в поле, а те, кому не надо, сидят по домам и не высовываются, потому что жарко — словом, русская сиеста. Птицы пели, ветер шевелил листву, где-то лениво брехала собака. Но ни единой человеческой души.

— Не нравится мне это, — сказал Володя с соседнего сиденья, будто прочитав мои мысли.

— Мне тоже, но давай конкретнее, сравним впечатления, — попросил я, не отрывая глаз от дороги.

— Слишком хорошо. Слишком спокойно. Тридцать вёрст от губернского центра, а на улицах ни души. Хотя нет, вон, видишь, идёт.

По улице и в самом деле шёл мужчина лет тридцати, в простой рубахе и штанах, босиком. Типичный для позапрошлого века (хотя что я знаю о современных аграриях?) крестьянин двигался неспешно, глядя себе под ноги, и, судя по всему, хлопотами обременен на был и потому никуда не спешил. Я притормозил, опустил стекло.

— Добрый день! — крикнул я. — Подскажите, как проехать к усадьбе Поповых-Задонских?

Мужик остановился. Поднял на меня глаза — неожиданно красивые и вопиюще пустые, растерянные, как у ребёнка, которого разбудили посреди ночи и спрашивают что-то очень сложное про взрослые дела. Он открыл рот. Потом закрыл. Потом снова открыл и сказал:

— Я… а я, вообще… — он огляделся по сторонам, словно впервые видел эти дома, эту улицу, это небо. — Ой. А где это я?

— Это Семилуки, — любезно просветил его я.

— Семилуки, — повторил он. — Семилуки. Хорошо. А зачем?

— Понял, — сказал я и поднял стекло. — Володя, зафиксируй.

— Уже, — мрачно отозвался Дубровский, что-то набирая в планшете.

Мы поехали дальше. Через пару кварталов вышли навстречу две женщины — одна лет сорока, деловитого такого и даже суетливого вида, с пустой корзиной, вторая совсем юная, лет восемнадцати, в ситцевом платье. Я снова остановился. Теперь разговаривать взялся Володя — у него это всегда лучше получалось, чем у меня, да и выглядит он куда менее устрашающе. Голос мягкий, интонации врача, который умеет разговаривать с больными, не пугая их.

— Простите, сударыни. Не подскажете, где здесь можно поесть?

Женщина с корзиной посмотрела на него внимательно. Потом на корзину. Потом снова на него. И вся её мнимая деловитость куда-то улетучилась, да и суетливость последовала за ней. Очевидно, она честно пыталась понять вопрос, но это понимание оставалось для неё решительно недоступным.

— По… поесть? — переспросила она. — А зачем?

— Ну, просто чтобы не умереть с голоду, — пояснил Володя.

— С голоду, — повторила женщина. — Голод. Это… это когда было-то?..

— Ясно, — вздохнул Дубровский и повернулся к девушке. — А вы, барышня?

Девушка посмотрела на него огромными глазами. Потом улыбнулась — светло и беспомощно, совсем по-младенчески.

— Здравствуйте, — сказала она. — Правда, у меня красивое платье?

— Очень, и оно вам необычайно идёт.

— Это апрель, я уверена. Но куда?

— Тоже ясно, — кивнул Володя и поднял стекло. — Едем дальше. Трактир вон, видишь, вывеска?

Трактир как трактир, видал такие и не раз по всем местам, где доводилось побывать. У этого, правда. дверь нараспашку, при этом внутри — никого. Только за стойкой мялся обаятельный дядька лет сорока, с приятным открытым лицом и всё тем же отсутствующим выражением в глазах. При нашем появлении он оживился — но тоже как-то не совсем правильно. Он напоминал собаку, которая радуется гостям просто потому, что смутно помнит, что им надо радоваться, но при этом не понимает, кто они вообще такие и зачем пришли.

— Здравствуйте! — сказал он бодро. — Скажу честно: я не очень понимаю, зачем я здесь, но если вы мне подскажете, я вам непременно помогу!

— Хороший симптом, — шепнул Дубровский. — По крайней мере, этот хоть смутно, но понимает, что что-то не так!

— Вот как, — сказал я. — А зовут вас как?

Трактирщик надолго задумался. Так надолго, что Аня успела обойти зал, заглянуть на кухню и вернуться.

— Кухня холодная, — сказала она негромко. — Плита не топлена, посуда не мыта, пол не метён, сковородка не чищена. В кладовке продукты есть, но часть уже испортилась. Плесень местами уже повылезала, но муравьёв или чего похуже, вроде, нет. Будто всё это простояло нетронутым несколько дней, а не недель. Так что беда стряслась относительно недавно.

— А зовут меня… — трактирщик наконец нашёлся с ответом. — А зовут меня… Фёдор. Кажется. Да, точно Фёдор. А может, и не Фёдор. А может быть, Терентий. Но Фёдор мне нравится больше.

— Хорошо, — сказал я. — Пусть будет Фёдор. Я вот тоже Фёдор. Отличное имя, я считаю! И два Фёдоровича у нас есть. Классная компания подбирается, так что впишетесь.

Я оглядел зал. Макс с Аней уже что-то исследовали — Аня щупала растения в горшках на подоконнике, Макс заглядывал во все углы. Дубровский сел за стол и достал планшет. Есугэй стоял у двери, спиной ко всем, и следил за улицей. Нафаня нагло сидел у меня на плече.

— Аня, — позвал я. — Слушай, ты, кажется, кофе по-ордынски умеешь?

Аня оглянулась. В её прекрасных серых глазах полыхал азарт исследователя, и, кажется, я как раз обламывал ей всё удовольствие.

— Умею, — сказала она. — А что, есть?

— Места эти дикими не назовёшь, то есть кофе тут, скорее всего, вполне себе пьют — если эти Поповы не эксцентричные чудаки типа Толстых, конечно. Но при этом новомодную кофемашину я не вижу, так что где-то наверняка должна быть турка. Поищи. И, если найдёшь, свари, пожалуйста. Нам всем кофе точно не помешает, а этому сударю, — я кивнул на трактирщика, — в особенности. Может, хоть что-нибудь вспомнит.