Не успел убрать телефон, как в дверь заглянул Рукоприкладский. Вернее, как всегда, вошёл он без стука и без всякого выражения на лице, но по тому, как он чуть замешкался на пороге, сразу стало ясно: у человека есть просьба, и человек этой просьбы слегка стесняется.

— Мой хан, — начал он. — Отпусти меня на часок в город, слегка перекусить. Дела-то пока всё равно нет.

— Да хоть на два, Евгений Фёдорович, — махнул я рукой. — Иди, конечно. Клятвенно обещаю: если случится вызов, мы тебя выдернем из любой забегаловки. Так что приятного аппетита!

— Спасибо, мой хан, — коротко ответил он и вышел.

Я посмотрел ему вслед и вернулся к Кудашеву. Мы разговорились — сначала о Фрэнки, которого сейчас потрошили в Слободе, потом о новых цифирных авалонских проектах, о сиамских телефонах, которые, как ни стараются, за нашим «Яблочковым» угнаться не в состоянии. Хорошо посидели, хотя о личном-домашнем не говорили вовсе, чтобы было чем заняться вечером. Я поймал себя на мысли, что вот такие вот минуты — без беготни, без вызовов, без колдовства на грани — последнее время выпадают нечасто, и надо бы их ценить. Предчувствие не обмануло, и я снова оказался прав, но об этом позже.

В кафе «Гримуар», куда держал свой путь Рукоприкладский, было почти пусто: полчаса до полудня, будний день, и посетителей насчитывалось ровным счётом никого, кроме него самого, пока студенты учились, рабочие работали, а служащие — служили. Идеальное место и время, чтобы просто спокойно поесть.

Он сел у окна. И в тот самый момент, когда он уже подносил ко рту первую ложку, на столе перед ним возник Нафаня. Домовой уселся поудобнее и с очевидным интересом уставился на его тарелку.

— Доброго дня тебе, сеньор Рукоприкладский, — сказал он.

Поэт не вздрогнул, не поперхнулся и вообще никак не выдал своего удивления.

— И тебе, зловредный демон, — ответил он вполголоса. — Ты чего тут?

— Да вот, — вздохнул Нафаня. — Голоден. А поесть, признаться, не на что.

Лич опустил ложку и внимательно посмотрел на домового.

— Погоди, — сказал он. — Ты же демон. Зачем тебе есть?

— Был демон, да весь вышел, — вздохнул Нафаня. — не забывай, я теперь такой же живой, как и ты. Чудес стало меньше, зато у меня два сына. Вчера родились.

Есугэй помолчал. Потом придвинул свою тарелку домовому.

— На, — сказал он. — Ешь. И рассказывай.

— Спасибо, дорогой друг! — просиял Нафаня. — Спешу заверить: я всё ещё маленький. И много мне не надо!

Домовой ел быстро, но явно успевал получить от этого процесса самое настоящее удовольствие.

— Слушай, — не утерпел телохранитель. — Вот это самое… хотеть есть. Это как вообще? Как ты это ощущаешь? Ты же раньше без этого жил.

— А теперь живу с этим, — ответил Нафаня с набитым ртом. — И вообще, уж кто бы спрашивал: себя-то помнишь прошлым летом? Тебе тогда тоже есть не надо было! Так что сам можешь ответить, как ты теперь это ощущаешь!

— Не помню, — вздохнул Есугэй. — Мне хан напоминает иной раз, что было прежде, вот только я ничего не помню…

— Всё, спасибо большое, мне достаточно, вернул Нафаня еду. — Вообще, знаешь, сеньор поэт, эта новая жизнь — она странна и полна утрат и достижений. Мы ведь, домовые, понимаешь, много чего могли. Всё, что угодно! Летать, невидимыми быть, сквозь стены проходить. А простых вещей — не могли, не умели. Спать не хотели, есть не хотели, зябко нам не было, не жарко. А это, оказывается, такое удовольствие! Вчера вот Инна чай пила — и я с ней. И я, представь, чувствовал, что он горячий! Горячий, сеньор! Я в жизни ничего подобного не ощущал!

Есугэй хмыкнул.

— Уставать — удовольствие? Что-то не верится.

— Да вот представь себе! Но вот регулярные новые потребности, признаться, приводят в смятение. Как с той же едой.

— А деньги у тебя теперь тоже появились?

— Вот этого не появилось, — вздохнул Нафаня. — И это беда, к чему и веду. Мне ж теперь надо не только самому есть, но и Инну кормить, и сыновей. А они, между прочим, расти теперь будут, и уже сейчас еды требуют так часто, что я диву даюсь. Аппетит такой, будто они хотят съесть весь наш Песчаный замок вместе со стенами.

— И что ты хочешь? — Непонимающе спросил Рукоприкладский, доедая обед.

— Ну, алгоритм ясен: чтобы приобрести еду законным путём, нужны деньги. Чтобы приобрести деньги законным путём, их нужно заработать Вот только как и куда устроиться на работу такой неведомой зверушке, как домовой? Да ещё весьма секретной? К тому же, я сам уже не знаю, что умею, а что нет: это оживление лишило нас огромной части наших прежних сил, а Инна так и вовсе почти беспомощная, никакой замок в преисподнюю она, конечно. Больше не обрушит. И главное: в нас что-то изменилось, даже шалить больше не хочется ни мне, ни Инне.

Есугэй допил компот и отставил стакан, сложил руки на столе и задумался. Думал он недолго.

— Иди к хану, — сказал он.

— К сеньору Фёдору? Это да, по большому счёту, идти мне больше не к кому. Только вот как к нему с таким подойти? «Фёдор Юрьевич, дай мне денег»? Нехорошо.

— Конечно, нехорошо. Поэтому не «дай денег», а «помоги придумать, как мне заработать». Он очень мудрый, внутри него могучий старец, он всегда придумывает. Пошли?

Нафаня задумался на пару секунд, кивнул и развеялся в воздухе. Секунду спустя Есугэй почувствовал что-то на своём левом плече.

— Я это, — едва слышно проговорил Нафаня, — не пугайся.

— А говорил, ничего больше не умеешь!

— Умею, но сильно меньше, чем прежде, и это всё-таки грустно…

Рукоприкладский встал и вышел на улицу.

И тут всё случилось разом.

Из-за угла навстречу ему вывернули три девчонки — молодые, яркие, в летних платьях, смешливые болтушки. Одна из них, та, что постарше, вдруг вгляделась, ахнула и буквально бросилась к Есугэю.

— Это же он! — заорала она так, что на другой стороне улицы обернулись прохожие. — Тот самый! Поэт! Рукоприкладский!

— Да вы что… — начала было вторая, но вгляделась и тоже взвизгнула. — Ой! Точно он!

— Евгений Фёдорович, можно автограф⁈

Рукоприкладский остановился. Он давно уже привык к тому, что его узнают — и внезапная слава, чего уж там, немало грела жушу и щекотала самолюбие. Да и девчонки были такие непосредственные и такие взбудораженные, что отказать им он не смог бы даже если б захотел. А он не хотел: после того, как научился читать, писать и ставить свою подпись, Евгений Фёдорович проделывал все три эти упражнения с большой охотой и изрядным удовольствием.

— Давайте, — сказал он, улыбнувшись.

Он взял у одной телефон — там уже был открыт блокнот — и стал на экране выводить стихи. Девчонки сгрудились вокруг, вереща и подпрыгивая.

И именно в этот момент из-за другого угла вывернула компания.

Восемь парней. Явно из-за реки, из сервитута: лет по восемнадцать-двадцать, может, чуть больше. Три человека, три снага, кхазад и даже залётный эльф, причём не какой-нибудь, а весьма экзотический в этих широтах уманьяр. Спортивные штаны, майки, короткие стрижки, татуировки разной степени художественности. У некоторых — дешёвые артефактные побрякушки на пальцах. Шли вальяжно, громко переговариваясь, безыскусно матерясь и хохоча. А здесь вдруг — опа! — девчонки!

Увидев вполне по жаркому сезону одетых девчонок, компания немедленно оживилась.

— Опа-на, цыпулечки подъехали! — крикнул один.

— Свободны, красавицы? — подхватил другой.

— Свежее мясцо, на, — оценил зеленокожий татуированный с ног до головы снага, и фраза прозвучала несколько двусмысленно.

Девчонки сжались, заозирались, прикидывая, куда отходить. Рукоприкладский медленно, не торопясь, отдал телефон.

— Ваш автограф, сударыни, — сказал он. — Теперь идите отсюда, и побыстрее.

Компания подходила. Восемь уличных хулиганов против него одного — расклад, к которому Есугэй, честно говоря, относился с философским спокойствием. А что волноваться-то? Тут работы на полминуты максимум — так, размяться слегка. Он уже приготовился, уже сделал вдох, уже чуть сместил вес на левую ногу, как в ухо ему зашептал Нафаня: