Аня со вздохом кивнула и вместе с мужем ушла на кухню. Вернулись они через пять минут с большой медной туркой, жаровней, антикварной кофемолкой и холщовым мешком с кофе. Трактирщик Фёдор наблюдал за её действиями с искренним, детским любопытством. Когда Аня поставила турку на плиту и по кухне пополз густой, терпкий запах, он втянул носом воздух и вдруг сказал:

— Ох. Это… это вкусно пахнет. А что это?

— Кофе, — ответила Аня, не отрываясь от процесса. — Сейчас попробуете.

Она сварила по всем правилам — с солью, на песке, с правильной пенкой. Разлила по чашкам: нам с Володей и Максом, Есугэю, себе, трактирщику. Потом достала из сумочки напёрсток — откуда он у неё взялся, я, честно говоря, не имел ни малейшего повода заподозрить княгиню Курбскую в пристрастии к шитью. Налила туда кофе.

— Нафаня, — поставила она наперсток на стол. — Держи.

— Спасибо, сеньора княгиня.

На упоминание княжеского титула Фёдор не отреагировал никак. Да, тут всё, конечно, очень и очень запущено. Он взял свою чашку, понюхал, отпил — осторожно, как ребёнок, который впервые пробует что-то горячее. Потом глаза его расширились.

— Горячо, — сообщил он. — И горько. И… вкусно. Правда, вкусно! А что это?

— Кофе, — повторила Аня. — Мы его пьём каждое утро. Ну, не только мы конкретно, но вообще многие. И вы тоже, судя по тому, что у вас есть кофе и все эти предметы.

— Каждое утро, — задумчиво повторил трактирщик. — А зачем?

— Чтобы проснуться.

— Проснуться, — он покатал слово на языке. — Проснуться. Да. Надо проснуться, — и он залпом допил крепкий кофе. Ничего, конечно же, не произошло.

Мы переглянулись. Володя поставил чашку и сказал то, что все мы уже думали:

— Если это не какая-то экзотическая зараза, то это менталист. Причём высочайшего класса. Ментальный удар по всем жителям, с полной зачисткой личностных структур. Люди живы, тело работает, инстинкты есть, а вот память, личность, воля — всё вычищено под ноль.

— А такое вообще возможно? — спросил Макс.

— Конечно, — ответил Володя. — Мощный менталист, работающий не точечно, а по площадям, способен накрыть целое селение. Но это требует чудовищного количества энергии и очень точного контроля. Да, это возможно. Если фамилия у того менталиста Рюрикович. Или… Или другая, — он посмотрел на нас со значением.

По спине побежал противный холодный пот: влезать в дела Грозных очень бы не хотелось. Но штука в том, что мы уже влезли, и по самые уши. Я допил кофе и встал.

— Ладно, дама и господа страшники. Хватит теорий. Нам нужны владельцы юридики. Если кто-то и знает, что тут произошло, то это Поповы-Задонские.

— Если они ещё живы, — мрачно заметил Володя.

— Да, — согласился я. — Если они ещё живы. Привал окончен, идём в усадьбу. Аня, спасибо за чудесный кофе!

Усадьба Поповых-Задонских оказалась не просто домом — это был настоящий большой особняк, или же небольшой дворец, типа того, какой достался мне в наследство от зловредного лича князя Лыкова. Длинный фасад, колонны, два флигеля, оранжерея, парк. Ворота приоткрыты, и, о удача, у них сидели два охранника: оба в форме, оба с оружием, и, тысяча надгробий, оба с тем же самым отсутствующим выражением на лицах, что и все остальные в этом селе.

— Стой! — сказал один из них, когда мы подошли. — Кто зачем?

— Опричная Учёная стража, — я показал значок. — У нас приказ о проверке.

— Красиво, — он ткнул пальцем в булаву страшника. — Опричная… А это что?

— Служба такая, — ответил я. — Мы расследуем научные преступления.

— Преступления, — охранник кивнул, будто наконец услышал знакомое слово. — А что такое… преступления?

— Вот и мы хотели бы выяснить, — сказал я. — Можно пройти?

— Только… а зачем?

И я понял, что ещё немного, и буду убивать всех этих несчастных за идиотский вопрос «а зачем?»

Внутри усадьбы царила мёртвая тишина. Мы шли по анфиладам пустых, роскошно обставленных комнат, и с каждым шагом у меня в груди росло нехорошее предчувствие. Потом вошли в большой зал, и предчувствие превратилось в уверенность.

Шесть трупов, дня три-четыре, точнее скажет патологоанатом. Мужчина лет шестидесяти, женщина примерно того же возраста, двое детей: юноша лет двадцати и девушка на пару лет младше, и ещё двое мужчин постарше, судя по сходству, братья главы клана. Все лежат на полу, позы выкрученные какие-то, лица искажены невероятными гримасами. Ни следов борьбы, ни оружия, ни ран. Просто — уснули. И не проснулись.

Володя присел на корточки над старшим, потрогал, посмотрел зрачки, потом выпрямился.

— Ментальный удар, — сказал он тихо. — Точный, дозированный.

Я вынул гарнитуру.

— Оператор, ответьте Бездарю.

— Бездарь, Оператор на связи. Что у вас?

— Срочно соедините с княгиней.

Пауза. Потом в ухе щёлкнуло, и голос Серебряной произнёс:

— Фёдор Юрьевич, слушаю.

— Светлана Сильвестровна, докладываю. Семья Поповых-Задонских уничтожена. Шесть тел — глава клана, его жена, двое детей и двое родственников. По словам аспиранта Дубровского — очень похоже на ментальный удар. Кроме того, всё село выглядит как после воздействия менталиста высочайшего класса. Все живы, но напрочь беспомощны, ничего не помнят, живут на одних инстинктах. Никто не может сказать, как его зовут, что он делает и куда идёт.

— Уровень? — отрывисто спросила она.

— Высочайший. Необходимо уведомить господина гросс-профессора. Кроме того, по моему мнению, требуется организовать оцепление, перекрытие любого доступа как в Семилуки, так и из Семилук, а также плотная работа со всем населением. Возможно, силами менталистов.

Серебряная молчала секунды две. Потом сказала:

— Согласна, — ответила она. — Держитесь, никого не впускайте. Я докладываю в Главный штаб.

Связь прервалась. Мы стояли среди мёртвых тел в роскошном зале, и я с накатившей бездонной тоской понимал, что это дело — совсем не наша весовая категория. И очень не хотелось бы стать теми щепками, которые летят, когда в лес заходят лесорубы такого класса.

Через пару минут у меня запищал телефон. Ну, да, конечно.

— Фёдор Юрьевич, — голос Поликлиникова звучал сухо и деловито. — Я всё понял. Пришлю вам «кавалерию» так быстро, как только получится. Пока перекройте хотя бы основную дорогу. Никого не впускайте и никого не выпускайте до моего приезда. Всё ясно?

— Так точно, ваше высочество.

— Вот и хорошо.

Следующий час мы носились по Семилукам, как угорелые. Работали во все руки, не исключая одного домового: я объезжал на «Урсе» улицы, отмечая все выезды, Аня на второстепенных дорожках выращивала непроходимые дебри из всяких экзотических растений, я далеко не всегда понимал, что это за деревья и кусты, но выглядели они так, что и танк бы остановился. Есугэй и Нафаня валили деревья на выезде из села: Нафаня магически, Есугэй бензопилой, которую он успел где-то позаимствовать. К тому моменту, как мы собрались на въезде со стороны Воронежа, в Семилуки можно было въехать только со стороны Воронежа, больше не оставалось ни одной свободной дороги.

— Отлично, — сказал я, вытирая мокрый лоб. — Теперь стоим и никого не пускаем.

И именно в этот момент на дороге со стороны Воронежа показался мобиль. Большой, блестящий, с яркой надписью на борту: «Курвабобр-дальновидение. Независимая воронежская студия».

— О, нет, — сказал Макс.

— Быстро лица закрыли, — приказал я, и сам натянул на нос шарф, который, к счастью, оказался в кармане. Макс превратился в снага, Аня повязала на пол-лица косынку, Есугэй, в любимых черных очках, надвинул капюшон поглубже, а Нафаня исчез.

Мобиль затормозил у нашего импровизированного блокпоста. Из него вывалились трое — оператор с камерой, репортёр с микрофоном и ещё какой-то тип, судя по всему, водитель.

— Добрый день! — заорал репортёр, размахивая удостоверением. — Пресса! Независимая студия «Курвабобр-дальновидение», сервитут Воронеж! Что здесь происходит? Почему перекрыта дорога? На каком основании вы ограничиваете доступ к Семилукам?