Татьяна, понятно, влюбляется в Евгения, пишет ему письмо. Он вежливо отказывает — мол, не готов к семейной жизни, а мне летать, говорит, охота. И тут же, шалости ради, начинает подкатывать к Ольге. Взбешённый Ленский вызывает его на дуэль, раздолбай Онегин, вообще-то, нисколько не склонный к насилию, но слишком поздно понявший, что заигрался и перешёл черту, соглашается.

Дуэль, Ленский убит. И тут как раз начинается всё то, чего у Пушкина-земного не было и быть, увы, не могло.

Поскольку Онегин был, при всём своём легкомыслии, довольно честным человеком — ну, насколько честным может быть юный придурок, только что убивший на дуэли не более разумного приятеля, — он теперь по законам чести обязан жениться на Ольге, что он и осуществляет при полной поддержке матери Ольги, которой богатый и местами прагматичный Онегин видится куда более выигрышной партией, чем восторженный поэт более чем скромного достатка по фамилии Ленский. Ольга соглашается — отчасти из страха, отчасти из странного чувства долга, отчасти просто потому, что напугана, растеряна и совсем не знает, как дальше жить.

Татьяна же, потеряв последнюю надежду, буквально сходит с ума от горя. Она возненавидела сестру, которая досталась тому, кого она любила. Она возненавидела Онегина, который её разумно отверг, но тут же, однако, женился на Ольге. И в этот момент, в самой глубине отчаяния, происходит инициация и Татьяна становится тёмным пустоцветом, одержимой, к тому же, жаждою мщения.

И начинается погоня.

Татьяна преследует Онегина и Ольгу по всему Государству Российскому. Она находит их в Москве, они бегут в Казнь. Она находит их в Казни, они бегут в Берд и дальше на Урал. Она находит их на Урале, они бегут в Сибирь. Их загоняют в топи Васюганской хтони — места, откуда из неподготовленных путников мало кто возвращается.

И там, среди трясин и туманов, среди хтонических тварей, на них нападают свирепые снегурочки — существа, о которых я не раз читал упоминания незлым тихим словом, но лично, тысяча надгробий, пока не встречал, может, и к лучшему. И в этот момент инициируется уже Онегин. Серебряные могут быть довольны: он стал светлым пустоцветом. И уже при помощи обретенной магии помогает ведущей отчаянный безнадёжный бой жене отбиться.

Дальше — Сан-Себастьян. Эпичная битва двух пустоцветов, тёмного и светлого, сестры и бывшего возлюбленного. Ольга, которая за время странствий полюбила мужа — по-настоящему, не по расчёту и не по долгу, — закрывает его собой от удара. Татьяна, увидев это, сдаётся и не бьёт, в тот же вечер бежит на корабле за границу вместе со столичным генералом Греминым, крупно проворовавшимся и спешно покидающим Родину.

А Онегин и Ольга возвращаются в деревню. Идут к некроманту — мне, конечно, было несказанно приятно читать:

Как слон, могучий, не поспешный,

Чревоугодьем, видно, грешный,

Знаток мертвецких многих школ,

Князь Ромодановский пришёл.

— и просят эксгумировать Ленского. И Ленский приходит, прощает их и благословляет, после чего чета Онегиных живёт долго и счастливо. Он служит в Чародейском приказе, она растит детей…

Я как раз дочитал до самого что ни на есть финала (не с начала читал, главы с двадцатой), когда из-за стены раздался первый вскрик.

Не младенца. Наташи.

Вскочил, книга упала на пол, бросился к двери, но на пороге родильной уже стояла одна из Кедровых: с невозмутимым лицом, в белом халате.

— Куда?

— К жене! — рявкнул я. — Она кричит!

— И будет кричать, — спокойно ответила акушерка. — Это нормально, устроены мы так, что уж поделать. Всё идёт хорошо. Не мешайте.

— Я…

— Фёдор Юрьевич, — она посмотрела на меня вовсе без эмоций. — Идите к себе, пейте кофе, молитесь, если полагаете это добрым подспорьем. Или стихи читайте. Ждите и ничего не бойтесь, всё хо-ро-шо.

Дверь закрылась; вздохнув, вернулся к себе, поднял книгу. Сел, но больше уже не читал: просто смотрел в окно и вспоминал, как тянул Наташку из окских глубин, как висели мы с ней на рваном мосту в Тарусе, как я стал наконец волшебником, чтобы только спасти её, как убивал войско Радзивиллов, пока она, умница моя, сидела в машине, заткнув уши и закрыв глаза… За стеной что-то происходило, но заставлял себя не фиксироваться, игнорировать, не слушать, не думать, не думать…

Дверь в коридоре открылась, и на пороге появилась Индира Анваровна, а за ней — обе Кедровы, все трое улыбались и на руках у княгини Ромодановской помещался аккуратный свёрток.

— Феденька, — сказала Индира с улыбкой, — поздравляю. Сын.

На ставших вдруг мягкими ногах я подошёл и заглянул в свёрток.

Мальчик. Красный, сморщенный, с крошечными кулачками и огромными, ещё не открывшимися глазами. Голова — большущая, лоб — упрямый, фамильные черты узнаются даже в первые минуты жизни. И, когда он заорал буквально мне на ухо, ощущение настоящего счастья наконец-то меня накрыло.

— Юрий, — сказал я. — Юрий Фёдорович.

— В честь отца? — спросила Индира.

— Да. В честь деда.

— Крепкий мальчик, Фёдор Юрьевич, — доложила старшая Кедрова. — Рост пятьдесят пять сантиметров, вес три девятьсот пятьдесят.

Мне даже ненадолго дали его подержать. Стараясь не дышать, думал, что вот оно, на самом деле, зачем меня шарахнули молнией по лбу и засунули на Твердь — вот для этого, однозначно. Все эти чудеса, напряжения сил, погони, отлов научных преступников — оно всё здорово, конечно, но это пыль по сравнению вот с этим чувством, когда видишь, что через тебя пришла новая жизнь…

Но мои суровые визитёры не дали утонуть в пафосе: ребёнка снова отобрали, зато меня наконец пустили к Наташе.

Она лежала на кровати, усталая, бледная, но счастливая. Увидев меня, улыбнулась.

— Ну что, — спросила она, — познакомился?

— Познакомился, — ответил я, садясь рядом. — Он красивый. Прямо как ты!

— Врунишка и льстец, — усмехнулась жена. — Он красный и сморщенный, а я так и вовсе, краше в гроб кладут.

— Это временно и вообще неважно. Люблю вас бесконечно.

Поцеловал её, она ответила — слабо, но искренне.

Потом примчалась Ирина Сергеевна, раздосадованная на себе, что проспала всё самое интересное; Кедровы принесли Юрия, Наташа взяла его на руки, и я увидел, как усталое лицо моей замечательной жены засияло неописуемым внутренним светом; смотрел, и не мог насмотреться.

— Фёдор Юрьевич, — сказала одна из акушерок через несколько минут, — вам бы выйти. Маме и ребёнку нужен покой.

Я поцеловал жену в щёку, сына в макушку и вышел.

Спустился вниз, где уже собрались отец и Константин Аркадьевич. Оба сидели в гостиной, оба с бокалами в руках — и с бутылкой «Нахичеванского» на столе.

— Ну? — спросил отец, поднимаясь мне навстречу.

— Юрий Фёдорович, — ответил я. — Сущий богатырь. поздравляю вас с внуком, дорогие деды!

Отец обнял меня. Крепко, по-мужски, так, что кости хрустнули. Тесть немедленно последовал его примеру.

— Константин Аркадьевич, когда, как не сейчас, в минуту наивысшего волнения, пора пить сердечные капли? — с улыбкой спросил я.

— Заметьте, — хмыкнул Кудашев, разливая коньяк на троих. — Не я это предложил! За здоровье новорождённого, и за его родителей!

Мы выпили. Коньяк обжёг горло, разлился теплом по груди.

— Наташа как? — спросил тесть.

— Наташа молодцом. Устала, но счастлива.

Мы сидели втроём и пили за здоровье мальчика, который только что появился на свет и которому предстояло жить в этом мире, полном хтони, домовых, менталистов и неразгаданных пророчеств. И я с удовольствием цедил столь ценимые Кудашевым «сердечные капли» и старался не думать вообще ни о чем, просто вбирая в себя этот момент — и этот коньяк — до последней драгоценной капли.

А потом в гостиной появился Нафаня.

Как всегда, домовой возник неожиданно — просто появился в кресле напротив, и вид у него был озабоченный. Я к такому привык, но отец всё равно вздрогнул.

— Моё почтение, сеньоры, — поклонился студиозис Шалунов, он же мой личный советник Нафаня. — Я вижу, вас можно поздравить?