Радио что-то бормотало — утренний выпуск новостей. Нафаня налил себе чай, Инне — кофе, и они уже собирались сесть за стол, когда диктор сменил тон. Голос его стал сухим, официальным, и потому особенно зловещим.

— … Загадочная катастрофа в столице королевства Авалон, Лондиниуме, унесла жизни сотен учёных. Ранним утром второго августа огромный научно-производственный комплекс концерна «Firardrien research company», производивший самых передовых магических помощников в мире и долгое время являвшийся флагманом этих технологий, внезапно загорелся сразу и весь, затем провалился под землю на глубину в триста пятьдесят футов, после чего провал стремительно затопило водой небывало мощного ливня, определённо магического происхождения. Официальные лица пока воздерживаются от комментариев. Однако напомним, что год назад в столице Арагона Сарагосе произошёл точно такой же случай, и жертвой его точно так же стало предприятие, производившее магических помощников, а уже в этом году аналогичная участь постигла замок клана Курбских на западе Государства Российского…

Инна замерла. Кружка кофе в её руке дрогнула, и несколько капель упали на стол. Лицо побледнело так, что Нафаня испугался.

— Инна?..

Она смотрела в стену — не мигая и, кажется, даже не дыша. Губы её шевельнулись, и он скорее угадал, чем услышал:

— Сеньора Долорес…

Нафаня мгновенно оказался рядом. Обнял её, прижал к себе, закрыл глаза.

— Ничего не говори, — прошептал он. — И даже не вспоминай. Пожалуйста.

Она молчала. Только дышала — глубоко, судорожно, как будто ей не хватало воздуха. Они стояли так долго — минуту, две, пять. За стеной заплакал один из мальчиков, потом второй. Инна вздрогнула, отстранилась, вытерла глаза ладонью.

— Я в порядке, — сказала она. — Правда. Иди. Тебя ждут на службе.

— Я могу остаться.

— Нет уж, — она попыталась улыбнуться. — Иди, у тебя первая зарплата завтра, мы не можем позволить себе прогулы!

Нафаня поцеловал её и, не оглядываясь, пошёл к двери.

— Я вернусь к вечеру, — сказал он.

— Будем ждать, — ответила она.

Он ушёл. Она постояла ещё минуту, глядя на закрытую дверь и вспоминая, как чужой боевой азарт сводил её с ума.

— Кем бы ты ни была, бедная девочка, да хранят тебя все добрые силы, — прошептала Инна, вытерла лицо, расправила плечи и пошла к детям, громогласно вопившим га два голоса.

Кузьма и Тимофей, как любые не слишком давно родившиеся младенцы, требовали материнского внимания каждую минуту. Инна искупала их по очереди, переодела, покормила. Кузьма, старший на пятнадцать минут, ел жадно, торопливо, как будто боялся, что отберут. Тимофей, наоборот, был медлительным, задумчивым, и во время кормления то и дело отвлекался, глядя на мать огромными, ещё не совсем осмысленными глазами. Инна разговаривала с ними — тихо, ласково, о всякой ерунде, и сама дивилась, откуда что в неё берется? Говорила детям про то, что скоро они переедут в новый дом. Про то, что у них будет сад, и качели, и, может быть, даже собака. Последнее, впрочем, вызывало некоторые сомнения, потому как даже самая маленькая собачка с точки зрения домового — это огромное чудовище, на котором вполне можно ездить верхом, например. Говорила про то, что папа у них теперь работает, а это значит, что они будут есть не только кашу, но и что-нибудь вкусное.

Она как раз застёгивала Тимофею распашонку, когда почувствовала, что в комнате стало холодно: сквозняк, распознаваемый любой матерью мира по малейшему дуновению.

Фрэнки стоял в дверях, и выглядел он, честно говоря, ужасно. Голый, едва прикрытый какой-то рваниной, тело испещрено шрамами — похоже, авалонцам регенерация так и не покорилась, и все исследования тела попавшего в плен шпиона оказались на виду. Оба уха обрезаны, оставлены лишь аккуратные ровные шрамы. Сил у урода явно оставалось мало: он держался за косяк, голову держал с трудом, но в глазах на дурацкой морде его горел лихорадочный огонь — значит, не сдался, не смирился. Барахтается, сволочь.

Фрэнки смотрел не на Инну. Он во все глаза пялился на детей.

— Вот оно что, — сказал он тихо. — Вот это да. Снимаю шляпу. Я по обрывкам информации знал, что у здесь вас что-то происходит, но так и не докопался, что именно… — он замолчал, потом усмехнулся, криво, страшно. — Вот что вы прячете. Какая прелесть! Русские домовые умеют размножаться! Это же… это же бесценно! Я тоже так хочу! Это же… это же…

Не договорив, он просто рванул вперёд — к колыбели. К Кузьме.

Инна не рассуждала, метнулась наперерез, успев закрыть собой сына, и с разворота впечатала раскрытую ладонь в лоб подскочившему Фрэнки. В момент соприкосновения из её руки вырвался яркий электрический разряд, даже хлопнуло негромко. Фрэнки отлетел назад, ударился о стену, сполз по ней на пол и затих. От паскудного авалонского засланца шёл лёгкий дымок.

Инна замерла, закрыв собой детей, а в дверь разъяренным медведем влетел доктор Стрешнев с двумя лаборантами и охранником. Они замерли на пороге, увидев тело на полу.

— Инна? — Стрешнев подошёл к ней, осторожно, как подходят к человеку, который только что пережил что-то страшное. — Ты цела? Дети? Всё ли хорошо?

— Целы, — сказала она. Голос её дрожал. — Он… он хотел взять Кузьму. Я не… я не думала. Оно само получилось.

Стрешнев посмотрел на Фрэнки. Потом на неё. Потом снова на Фрэнки.

— Ты молодец. Главное, что он не успел навредить вам.

Он подошёл к телу, наклонился, взял в руку, принюхался, выпрямился.

— Выгорел парень. Наповал. Но, три тысячи лягушачьих бородавок, почему снова защита не сработала⁈

Инна всхлипнула. Потом ещё раз. Потом вдруг заплакала — по-настоящему, по-баьби, навзрыд, прижимая к себе Кузьму.

— Знаешь, — сказал наконец Стрешнев, — я тут подумал. Там, кажется, кое-что ещё можно починить. А что, если мы его… переделаем? Превратим в девочку, научим хорошим манерам и выдадим замуж — хоть за Кузьму, хоть за Тимофея, а? Когда подрастут, конечно. Вот вам почти готовая невестка — как такая идея?

Инна подняла на него заплаканные глаза. И произнесла тихо, но с алмазной твёрдостью, так что Стрешнев даже невольно отступил на шаг:

— Только через мой труп. Нам такой родни не надо! К тому же, он знает слишком много, и я не поручусь, что в любом новом облике он не захочет так или иначе добраться до Авалона, даже при том, что всех его хозяев только что какой-то добрый сеньор отправил в ад.

— Полностью согласен с Инной, — сказал, входя, Поликлиников. — Никакой родни с Авалона, это абсолютно исключено. Этого кремировать, не пытаясь вновь активировать и не вынимая из него более никаких фрагментов. Кстати, уже изъятые детали и блоки, включая уши, кремировать вместе с ним: что надо, мы давно срисовали. Пепел развеять по ветру. И, чёрт вас всех дери, ять, — продолжил он ещё резче, глядя в камеру под потолком. — Через четверть часа у меня на столе должен быть доклад, почему, ять, полудохлый домовой опять шлялся по всему комплексу, и ничего ему за это не было, понятно⁈ Вы хорошо сделали, — гросс снова обратился к Инне и голос его мгновенно стих и потеплел. — Вы защищали своих детей. Это главное. Послезавтра уже переедете в свой дом к Ромодановским, и, надеюсь, некроманты разбираются в безопасности получше моих олухов!

Воздушный порт Ингрии встретил прибывших обычной суетой — грузчики, носильщики, кхазады-механики, копошащиеся у конвертопланов. Красивый, аки лебедь, борт авиакомпании Eldar Airlines из Лондиниума приземлился точно по расписанию, и из него начали выходить пассажиры: купцы, дипломаты, несколько аристократов в дорожных костюмах. Среди них — ослепительно красивая высокая брюнетка, одетая по последней авалонской моде: узкое платье, подчеркивающее впечатляющих размеров бюст, изящная шляпка с вуалью, перчатки до локтя. Она спускалась по трапу не спеша, очаровательно хлопая ресницами и оглядываясь по сторонам с видом человека, который здесь впервые, что, впрочем, вполне соответствовало действительности.