— Взаимно, сэр, — ответил я, через силу улыбаясь, несмотря на стеснившее грудь напряжение.

— Что ж… — Уорд нахмурился, оглядывая происходящее, и повернулся к двери. — Оставлю вас…

— Подождите, — сказал я. Даже с рукой Эйвери в моей я внезапно тонул. Я умоляюще посмотрел на отца Уайатта — самого близкого мне человека после дяди Горацио. — Уорд, вы не могли бы… остаться?

Эйвери сжала мою ладонь.

Густые рыжие брови Уорда поползли вверх, затем его лицо смягчилось. — Конечно, сынок.

Он взял металлический стул от соседнего столика и подвинул к торцу нашего. Уселся, заставив огромное тело испытать прочность каркаса, и скрестил могучие руки на груди.

Иэн и Джозеф сели на скамью напротив нас с Эйвери. Иэн достал из рюкзака нож с белладонной и осторожно положил на стол.

Уорд жутко застыл.

— Иэн, что это? — медленно спросила Эйвери.

Её брат выжидающе посмотрел на меня.

— Голубка, полагаю, этим оружием убили мою мать.

Она моргнула, растерянность лишь усилилась. — И почему оно у Иэна?

— Я, эм, недавно видел этот нож в действии, — сказал Иэн, украдкой покосившись на Уорда; тот сразу всё понял и раздражённо посмотрел на меня. — И у, эм, того, кого им пырнули, появились определённые симптомы. — Он замолчал, и лицо стало серьёзным. — Симптомы, которые я узнал.

Эйвери ахнула.

— Я попросил у Элайджи кинжал, чтобы изучить его, — продолжил Иэн. — И, разумеется, обратился за помощью к Джею. Мы все сидим здесь потому, что мы с Джеем оба убеждены, без тени сомнения: убийство матери Элайджи связано с убийством нашей матери.

Рядом со мной Голубка окаменела; её ужас ощущался на губах горечью. Василиск сердито зашипел — из-за её страдания и моего. Клыки удлинились, зрение перешло в обострённый бесцветный фокус зверя, но я моргнул и прогнал его.

— Ради всех присутствующих за этим столом, — сказал Джозеф, — начнём с самого начала. Мы все знаем, какой зверь у Эйвери.

— Великолепное животное, — объявил Уорд, и Эйвери слегка расслабилась, а её щёки порозовели.

Моя очаровательная свирепая девочка.

— У матери Эйвери и Иэна, Гвен, был почти такой же зверь, — продолжил Джозеф. — И, как Эйвери, она держала это в тайне. Гвен обращалась только в далёкой глуши или в экстренных ситуациях. Девятнадцать лет назад в маленьком горном городке Колорадо, где мы жили, произошло редкое нашествие рейфов. Перевёртышей там почти не было, поэтому рейфы появлялись раз в год или около того и редко превосходили по силе небольшого Потрошителя. Но той ночью Гвен и Рэнд столкнулись с Гигантом, и Гвен ранили настолько сильно, что она обратилась.

До жути знакомая история. Неудивительно, что отцы Эйвери отправили её прямо в могущественные объятия Стражей.

— Мы не думали, что её кто-то видел. Мы были в лесу, и в ту ночь никто другой из нашего сообщества не выходил. — Он вздохнул; горе, которое по-прежнему жило в нём, видимой тяжестью лежало на плечах. — Но, видимо, мы ошибались. Несколько недель спустя Гвен и Рэнд среди бела дня вышли на прогулку, и люди-охотники несколько раз выстрелили в неё при якобы несчастном случае.

Эйвери молчала. Её зверь потянулся к моему. Она скорбела, оплакивала мать, как, я был уверен, делала почти каждый день своей жизни.

— Разумеется, сразу после выстрелов Гвен попыталась обратиться, — сказал Джозеф. — Даже серебряные пули не перекрыли бы доступ к такому сильному зверю, как её, а позже мы узнали, что пули не были серебряными. Но она не могла достучаться до своего животного. Рэнд отвёз её к местному целителю — латентному мужчине из семьи волков, весьма искусному в целительской склонности.

— Но её тело отвергало магию, — тихо закончил я за него. — Эйден сказал, что чувствовал, как тело отталкивает её, когда сам попытался сделать то же самое.

Джозеф мрачно кивнул.

— Что? — спросила Эйвери. — Ты ударил кого-то этим кинжалом, а Эйден пытался его исцелить? Когда это произошло?

Пока ты использовала Уайатта ради собственного удовольствия, любовь моя.

— Не переживай об этом, Голубка.

Иэн посмотрел на меня.

— А история твоей матери достаточно похожа, верно?

Я кивнул.

— Её убили двадцать лет назад, примерно через полгода после того, как мои отцы погибли от рейфов, во время так называемого ограбления на фермерском рынке. — Эйвери снова сжала мою руку, и оказалось, что рассказывать эту историю не так больно, когда её ладонь лежит в моей. — Её ударили этим кинжалом, который мне удалось вернуть лишь прошлой осенью. У мамы не было зверя, но её тело точно так же отвергало все попытки магического исцеления.

Джозеф ободряюще улыбнулся мне.

— А токсикологический анализ не выявил никаких веществ, ядовитых для людей или перевёртышей.

Это был не вопрос.

— Да.

— Я позволил себе связаться с твоим дядей, — объяснил он. — Надеюсь, ты не против.

Я совершенно точно не был против. Если мои мечты осуществятся, в ближайшем будущем мы все станем одной большой счастливой семьёй.

— С токсикологическим анализом мамы было то же самое, — сообщил собравшимся Иэн. — Но наша семья, разумеется, подозревала неладное, и папа сохранил пули. Не волнуйся, — добавил он, заметив измученный взгляд Эйвери, — мы не привезли их сюда.

Уорд воспринимал происходящее так, словно мы были бойцами на поле сражения, а враг уже наступал. В его глазах блеснул красный отсвет смертоносного медведя. — Итак, помимо преднамеренных нападений и странных симптомов, — сказал он, — почему вы считаете, что эти трагедии связаны?

Иэн указал на кинжал. — Когда я увидел его в действии и заметил вырезанный на рукояти цветок белладонны, в голове словно зажглась лампочка. На клинке явно оставались следовые количества какого-то вещества, раз оно всё ещё подействовало на, эм, человека, которого пырнул Элайджа. Возможно, с пулями было так же. Поэтому я выдвинул несколько теорий и провёл анализы. Разумеется, с помощью отца.

— Что особенного именно в белладонне? — спросил я. Я корил себя за то, что не узнал рисунок раньше, хотя всё равно понятия не имел бы, что он мог означать.

Джозеф поставил локти на стол и сложил пальцы домиком перед лицом.

— Atropa belladonna — одно из самых ядовитых растений на Земле для людей. Её корни, стебли, цветы и ягоды содержат соединение, которое при попадании внутрь вызывает нарушения вроде затуманенного зрения, тахикардии, сыпи, галлюцинаций, делирия и всякой другой мерзости.

— Кроме того, в человеческом фольклоре она обладает почти мифическим статусом, — добавил Иэн. — Предположительно, римляне использовали её как биологическое оружие. По одной из теорий, именно этим ядом Ромео и Джульетта оборвали свои жизни. Символ красоты и смерти — что-то в таком духе.

Как наша пара, сказал василиск.

Именно. А теперь слушай внимательно, это важно.

— Но токсин не обязательно ядовит для перевёртышей, — сказал я, следуя очевидной логике. — Магия в наших телах делает нас устойчивее к подобным вещам.

— Верно, — ответил Джозеф. — Если перевёртыш проглотит токсин белладонны, у него разве что заболит живот. И всё же в нашей практике это ближе всего к контролируемому веществу — главным образом потому, что ядовитое действие можно усилить насыщением лунной магией, а для людей это станет смертельным. В конце концов, мы живём в их мире и не можем оставлять такое где попало.

— Но, судя по вашим словам, — сказала Эйвери, — ни наша мама, ни мать Элайджи не могли умереть от отравления токсином белладонны. Он не способен был их убить.

— Верно, — ответил Иэн. — И ни в анализах мамы, ни в анализах матери Элайджи ничто не указывало на яд — токсин белладонны или какой-либо другой.

— Но белладонна стала ключом к разгадке? — спросил я.

— Дело в том, — сказал Джозеф, — что, хотя белладонна не обязательно ядовита для нас, это одно из самых магически мощных растений, известных перевёртышам. В полнолуние она способна впитать столько магии, что становится крайне нестабильной, и работать с ней почти невозможно даже тем, у кого сильна аптекарская склонность.