Когда Максима увели, Райнер Хассе закурил, подумал и направился в палатку узла связи штаба дивизии. Там он приказал связисту соединить его с Берлином.

— Берлин на проводе, — протянул ему трубку связист через какое-то время.

— Выйди покури, — приказал Хассе.

Связист вышел.

— Докладывает фельдполицайдиректор двести девяносто девятой пехотной дивизии Райнер Хассе, — сказал Хассе в трубку после положенного приветствия. — Я могу ошибаться, но есть подозрение, что человек, которого вы ищете, сегодня вышел на позиции нашей дивизии, и сейчас находится у меня…

[1] Сдаюсь! Я сдаюсь! (нем.)

[2] Соответствует нашему подполковнику.

[3] Geheime Feldpolizei — тайная полевая полиция (нем.)

Максим просидел под замком всю ночь, день и ещё ночь.

Его поместили в какой-то на скорую руку сколоченный сарай с сеном для лошадей. Сарай, разумеется, не отапливался. Зато сена было навалом. Оно и спасало от холода, — Максим зарылся в него поглубже, и относительно нормально проспал обе ночи.

Хуже было днём. Но и здесь он нашёл выход. Главное — движение. Места в сарае хватало, и Максим за день дважды устроил организму хорошую нагрузку.

Сначала, как следует, разогрел мышцы и связки.

Почти сразу ощутил, что за ним наблюдают.

Значит, надо показать, что он умеет. Не всё, конечно же, малую часть. Но и этого, будем надеяться, хватит, чтобы им заинтересовались.

Используя в качестве турника деревянную балку, сорок раз подтянулся.

Зацепился за балку ногами, закинул руки за голову и сделал пару десятков подъёмов туловища, прокачивая пресс.

Пятьдесят раз отжался от дощатого пола, хлопая в ладоши в высшей точке подъёма. Присел двадцать раз на левой ноге, потом столько же на правой.

Сделал сальто назад и вперёд.

Походил на руках.

Сел, глубоко расслабился, давая живому теплу разбежаться по всему телу. Успокоил мысли, сидя в позе лотоса.

Потренировался в переходе в сверхрежим и обратно, но без движения, статично, чтобы сторонний наблюдатель ни о чём не догадался.

Находясь в сверхрежиме, определил точное местонахождение соглядатая — у южной стены, там, где у одной из досок обшивки выпал сучок, и сквозь образовавшуюся дырку можно было видеть, что делается внутри сарая.

В какой-то момент почувствовал, что соглядатай исчез.

Ага, пошёл докладывать начальству, подумал Максим. Давай, давай, докладывай, что вытворяет этот русский. Пусть начальство думает в правильном направлении.

За это время его трижды кормили, причём весьма неплохо.

На завтрак он получил кусок хлеба с маргарином и колбасой, кружку горячего эрзац-кофе и шесть сигарет.

На обед были разогретые мясные консервы с консервированными же овощами и макаронами, хлеб и горячий кисель с сахарином.

На ужин — варёный картофель с рыбными консервами, хлеб, кружка чая и маленькая баночка варенья.

Вот эта баночка вместе с сигаретами окончательно убедили Максима в том, что он на правильном пути. Не станут кормить и снабжать куревом перебежчика словно немецкого солдата на передовой.

Значит, он сумел их заинтересовать. Кормёжка и сигареты — своего рода аванс на будущее. Что ж, он готов отработать этот аванс.

Остальное время Максим тратил на чтение разной полезной литературы, которой у КИРа было в избытке, в основном исторической. Ну и выспался заодно на неделю вперёд.

Третьего февраля, ближе к полудню, Максима вывели из сарая и снова доставили в землянку фельдполицайдиректора Райнера Хассе.

На этот раз Хассе выглядел гораздо приветливее. Даже позволил Максиму сесть и закурить. Первое Максим сделал с удовольствием, от второго отказался, мотивируя отказ экономией курева.

— Думаешь о будущем, умеешь планировать и экономить, — сказал Хассе. — Это хорошо. И ты не соврал насчёт передислокации своей дивизии. Сегодня утром она действительно ушла с позиций, и на её место встала другая.

Максим молчал, ожидая продолжения.

— Я навёл необходимые справки, — сказал фельдполицайдиректор. — Ты действительно можешь пригодиться рейху. Готов к любой работе?

— К любой, — подтвердил Максим. — Но желательно к той, где я могу принести наибольшую пользу.

— Если согласишься с моим предложением, то получишь много привилегий, — продолжил Хассе. — Тебя будут хорошо кормить и снабжать сигаретами. Бесплатно учить новому делу. Ты будешь жить в тепле и чистоте. Тебе дадут новую одежду. Если покажешь достойные результаты в учёбе, то возможны даже встречи с женщинами, если понимаешь, о чём я, — губы фельдполицайдиректора тронула двусмысленная улыбка. — В перспективе, при условии честной и продуктивной работы, есть возможность получить полноценное немецкое гражданство. Ты же фактически, фольксдойче, твоя мать немка?

— Да, — подтвердил Максим. — Только я не могу этого доказать, документы не сохранились.

— С документами мы как-нибудь решим. Если, конечно, докажешь свою преданность рейху.

— Я готов, герр фельдполицайдиректор. В любой момент.

— Тогда прочитай и подпиши вот это, — Хассе положил перед Максимом отпечатанный на машинке документ на русском языке.

Максим прочитал.

Это было добровольное согласие его, Николая Ивановича Колядина, русского, тысяча девятьсот восемнадцатого года рождения, на службу немцам. Какая именно предстоит служба, не уточнялось. Число стояло сегодняшнее.

Максим взял перо, окунул в чернильницу, уверенно подписал. Ещё на советской стороне он некоторое время упражнялся в своей новой подписи и весьма в этом преуспел.

— Молодец, — похвалил Хассе. — Рад, что не ошибся в тебе. Всё, на этом мы с тобой расстаёмся. Конвой! — позвал он.

Вошёл солдат, который забирал Максима из сарая и наблюдал за ним через дырку в доске (Максим узнал его запах).

Это был невысокий молчаливый ефрейтор лет сорока. В глазах его Максим не читал ничего, кроме презрения к представителю низшей расы (судя по всему, физические упражнения Максима его ни в чём не убедили и даже наоборот, — дикари часто бывают сильными и ловкими, это в порядке вещей), и готовности выполнить любой приказ начальства.

В общем, типичный оболваненный на всю голову геббельсовской пропагандой обыватель, на которого надели военную форму, дали в руки оружие и отправили воевать за интересы «великой Германии» на восток.

Так что Максим и попыток с ним хоть немного сблизиться не предпринимал. Зачем? Один — пленный, другой — конвоир. Встретились, разошлись и забыли друг о друге.

— Доставишь пленного в фильтрационный лагерь, — приказал Хассе. — Вот этот конверт передашь начальнику лагеря лично в руки, — он передал ефрейтору конверт, который тот спрятал во внутреннем кармане шинели.

— Всё ясно?

— Яволь, герр фельдполицайдиректор! — щёлкнул каблуками ефрейтор.

Максим помалкивал. Его дело десятое. Сказано в лагерь, значит, в лагерь. Тем более, прозвучало слово «фильтрационный». Что обнадёживает. Как и конверт, переданный начальству. Там с почти стопроцентной вероятностью сказано о Максиме. И с такой же вероятностью, чтобы к перебежчику Николаю Колядину отнеслись с особым вниманием. А иначе зачем было огород городить? Отправили бы сразу в лагерь. И не фильтрационный, а обычный концлагерь для военнопленных. Немцы любят порядок, вот и соблюдают его.

Он оказался прав. В фильтрационный лагерь, расположенный неподалёку от железнодорожной станции Залегощь, его доставили на попутном грузовике, который шёл в Орёл.

В лагере Максима поместили в барак, где уже было набито не меньше сотни военнопленных. Однако свободные места на нарах ещё имелись.

Максим едва успел занять одно из них, как раздалась команда всем выйти и построиться в двешеренги.

Вышли, построились с трёх сторон на импровизированном плацу перед бараками.

Сотня человек из их барака и ещё около двухсот из двух соседних. Охранники с овчарками на поводках и автоматами на груди встали за их спинами по периметру.