— Так и было, господин офицер!

— Это блатные, уголовники, они первые напали!

— Он правду говорит! — послышалось со всех сторон.

— Гут, — сказал немец. — Всё так, как я говорить.

Он забрал у Максима отточенный гвоздь и кивнул подчинённым.

— Этих троих вывести и расстрелять, — сказал по-немецки.

Уголовники догадались и заголосили:

— За что, начальник! Мы не при делах! Эта подстава!

— Молчать! — прикрикнул унтер-офицер и угрожающе повёл стволом «вальтера» — Schnell! [5].

Уголовников безжалостно выволокли из вагона.

Вскоре две длинные автоматные очереди подтвердили, что унтер-офицер слов на ветер не бросает.

В вагоне притихли.

Кто-то начал разжигать печку.

Снаружи доносились обрывки приказов, голоса военнопленных, убиравших трупы с платформы.

— Ну ты силён, Коля, — с уважением сказал Лис.- Уважаю.

— Это не я силён, это они слабы, — сказал Максим. — Уголовники всегда слабы, хоть и бывают опасны. Шакалы. Да и чёрт с ними, забудь.

Он вдруг понял, что не испытывает ни малейших угрызений совести. Прежний Максим Седых остался в далёком двадцать первом веке. Здесь и сейчас, на нарах в теплушке, в немецком плену, в начале февраля тысяча девятьсот сорок второго года сидел совсем другой Максим. По прозвищу Святой. Святой, умеющий убивать.

Но я убивал и раньше, подумал он. Там, возле Кушки, в бою с «томми».

Там было иначе, ответил он сам себе. Немного, но иначе.

Ещё через несколько минут охрана зашла в вагоны и всем раздали по ломтю чёрного хлеба из большой корзины. После этого двери в теплушку закрылись, раздался паровозный гудок, вагон дёрнулся и тронулся.

— Поехали, — сказал Лис и перекрестился. — С Богом.

[1] Молчать! Не разговаривать! (нем.)

[2] Открывайте! (нем.)

[3] Садитесь все! (нем.)

[4] Евангелие от Матфея (глава 7, стих 16).

[5] Быстро! (нем.)

— Ты верующий? — спросил Максим у Лиса.

— Я-то? — переспросил Олег. — Так-то не особо, но с тех пор, как на войну попал — уверовал. А ты разве нет? Казаки же все православные.

— Водку пью, в бога верую, — сказал Максим шутливо. — Хочешь, перекрещусь?

— Мы не в запорожском войске, — вздохнул Лис и с лукавой улыбкой добавил. — Но перекреститься ты, конечно, можешь. Это никогда не помешает.

Старый паровоз тащил их вагоны на юго-восток. Тащил медленно, часто останавливаясь и пропуская большие воинские эшелоны. Немецкие, конечно.

Миновали Гомель.

Рано утром, когда поезд долго стоял на какой-то станции, Максим выглянул в слуховое окошко под крышей и разглядел надпись на здании вокзала: «Житомир».

Ты смотри, знакомые места, подумал он. Куда же нас всё-таки везут… Неужели прямо в Варшаву? Судя по направлению, похоже.

Он знал, что в Варшаве расположена крупнейшая разведшкола немцев. Организовали её в октябре сорок первого, и сейчас, к началу февраля сорок второго, она уже вовсю работала. Что ж, увидим.

После Житомира паровоз побежал шибче, без остановок. За Ровно их железнодорожный путь лёг почти строго на юго-запад, и ещё не стемнело, как поезд замедлил ход и через какое-то время, пыхтя, остановился.

Двери теплушки откатились в сторону.

— Выходи, стройся!

Максим выпрыгнул из теплушки, огляделся. Это был крытый вокзал, какие бывают только в крупных городах.

— КИР, — позвал Максим. — Не знаешь, где мы?

— Думаю, это Львов, — ответил КИР. — Только здесь похожий вокзал.

— Никогда не был.

— Я тоже, — сказал КИР. — Сейчас нас выведут наружу, и узнаем точно.

Серый зимний свет ещё не успел превратиться в сумерки и, когда их вывели на привокзальную площадь, Максим увидел впереди и левее, за голыми ветвями деревьев и фасадами домов в нескольких сотнях метров два шатровых шпиля какого-то собора, тянущихся к низкому, затянутому облаками, небу.

— Это костёл святой Елизаветы, — подсказал КИР. — Или Эльжбеты, как здесь говорят. Католический, неоготика, ему едва тридцать лет исполнилось. Я был прав, мы во Львове.

Подкатили три старых дребезжащих автобуса.

Надо же, подумал Максим, автобусы подают. Культурно. Европа, мать её. Значит, точно не в лагерь.

Их отвезли куда-то за город, на северо-запад. Но недалеко, километров восемь. Там, на окраине небольшого городка автобусы въехали в ворота в кирпичном заборе, по верху которого вилась колючая проволока, и остановились.

Их снова построили в шеренгу по три перед двухэтажным зданием. Справа и слева от входа, во флагштоках, колыхались на ветру алые нацистские флаги с белым кругом и чёрной наклонной свастикой посредине.

Короткий зимний день уже уходил, но было ещё светло.

На крыльцо вышел немецкий майор.

Лет сорок, определил Максим. Лишний вес, тяга к крепким напиткам и плотским удовольствиям. Но дело своё, судя по всему, знает, — взгляд твёрдый, уверенный.

— Я — майор Людвиг Шафер, — провозгласил он на довольно неплохом русском языке. — Начальник разведшколы, куда вы прибыли. Подчиняться моим приказам следует быстро, точно и беспрекословно. Школа находится в местечке под названием Брю-хо-ви-чи, — тщательно вывел он по слогам. — Это рядом с городом Львовом. Здесь вы будете какое-то время жить и учиться. Не все. Те, кто выдержит проверку. Сейчас вы — никто. Просто стадо военнопленных, из которых ещё предстоит сделать тех, кто хоть как-то будет полезен великому рейху. Я не говорю — людей. До настоящих людей вам ещё очень и очень далеко. Но шанс ими стать есть у каждого. Запомните это. У каждого, — он помолчал, качаясь с пятки на носок, и продолжил. — Сейчас вас помоют, покормят и разведут по казармам. Завтра с утра проверка, потом всё остальное. Большего вам пока знать не следует.

Майор ещё раз окинул взглядом военнопленных, развернулся и скрылся в здании.

Утром, после завтрака (кусок хлеба с маргарином и жидкий чай без сахара) их разбили на четыре группы по двадцать человек в каждой, и началась проверка.

Первым шло собеседование. У каждой группы — свой кабинет и куратор. Заходили по одному, остальные ждали своей очереди, сидя на длинной лавке вдоль стены коридора.

Максим был одиннадцатым. Сидел спокойно, расслабленно и даже полусонно. Следом за ним в очереди шёл Олег Лучик, и он явно волновался — ёрзал на месте, вздыхал, оглядывался по сторонам.

— Чего ты? — спросил Максим. — Спокойно. Нервничать вредно.

— Эх, сейчас бы покурить, — вздохнул Лис. — Не дали нам покурить после завтрака. Да и нет у меня курева. Уши пухнут.

— Герр обершутце [1], — обратился по-немецки Максим к охраннику, который сидел напротив и лениво изучал потолок. — Разрешите обратиться?

Тот перевёл на Максима заинтересованный взгляд, сел ровнее. Он явно не ожидал, что кто-то из этих русских животных знает язык высшей расы.

— Чего тебе?

— Разрешите выйти покурить? Мы с товарищем, — он кивнул на Лучика, — очень волнуемся. Надо как-то унять нервы, — и он обаятельно улыбнулся.

— Надо же, какой наглый русский, — усмехнулся немец. — Люблю наглых, сам такой. Хорошо, идите покурите, бежать тут некуда. Да и не побежите вы, оно вам не надо. Пять минут даю. Шнель!

— Благодарю вас, герр обершутце! — вскочил Максим и толкнул в плечо Лучика. — Пошли.

Оставшиеся девятнадцать человек проводили их завистливыми взглядами.

Благо, собеседование их группы шло на первом этаже и никуда далеко идти не пришлось. Будь иначе, охранник вряд ли позволил себе быть настолько добрым.

Вышли на крыльцо, Максим угостил Лиса сигаретой (у него ещё оставалось три штуки в пачке, которую он получил от немцев вчера). Дал прикурить.

— А ты? — спросил Лис.

— Не хочу, я мало курю.

— Удивляюсь твоей невозмутимости.

— Боишься, не возьмут?

— Боюсь. Не хочу обратно в лагерь. Это верная смерть. А так есть шанс… — он быстро посмотрел на Максима, отвёл глаза.