— Кто знает, — позволил себе улыбнуться в ответ Максим. — Жизнь иногда делает совершенно непредсказуемые повороты. Знаю по себе. Разрешите высказать небольшую просьбу Николай Петрович.

— Слушаю.

— Следом за мной идёт военнопленный Олег Лучик. Он — отличный рисовальщик, и я уверен, что он может быть полезен. Честно признаюсь, мне бы хотелось, чтобы он тоже стал курсантом.

— Успели подружиться?

— Не то чтобы прямо подружились, но сошлись, да.

— Что ж, обещаю отнестись к вашему товарищу с должным вниманием.

— Спасибо. Разрешите идти?

— Пока нет, — сказал Полянский. — Ещё одно. После зачисления нашим курсантам присваиваются клички. Или, если хотите, позывные. После чего о своих настоящих именах можете временно забыть. Отныне к вам будут обращаться только по кличкам, и вы друг к другу тоже. Это понятно?

— Понятно.

— Клички даю я, у меня к этому, скажем так, талант, — Полянский снова улыбнулся. — Ваша будет… — он оценивающе посмотрел на Максима, прищурился. — Святой. Да, Святой.

Максим чуть невздрогнул. У этого бывшего царского ротмистра и впрямь был талант.

— Святой… — повторил Максим. — По-моему, я не похож на святого.

— Конечно, нет, — усмехнулся Полянский. — Как и все мы. Будем считать, что здесь есть доля иронии. Идите.

Максим развернулся кругом и вышел из кабинета.

Олег Лучик тоже попал в школу, за что Максим был благодарен бывшему ротмистру Николаю Полянскому (как он узнал позже, кличка Полянского среди курсантов была именно Ротмистр). За эти пару дней он успел привязаться к художнику и ему было бы жалко, пропади тот в лагерях. А так оставался шанс, что он не только выживет, но ещё и принесёт пользу родине — Союзу Советских Социалистических республик.

Рыжий Лис. Такую кличку получил Лучик от Полянского, и Максим в очередной раз подумал о проницательности и таланте бывшего ротмистра. Даже жаль, думал он, что такой человек на стороне врагов. Было бы очень неплохо убедить его принять правильную сторону. Он ведь русский, должен понимать, что немецкая власть не несёт России ничего хорошего.

Это ты думаешь, возразил он сам себе. А он, возможно, понимает только одно: царь был свергнут, он сам и его семья зверски убиты большевиками, а Белое движение проиграло. Той России, которую он знал и любил, которой служил, больше не существует. Что остаётся? Месть за поруганные идеалы. И слабая, очень слабая надежда, что хотя бы что-то можно отыграть обратно. Эта жажда мести вместе с тенью надежды и толкнули его на службу к немцам. Переубедить такого будет трудно.

Но можно, сказал он себе.

Впрочем, предпринимать какие бы то ни было шаги в этом направлении рано. Пока рано. Поживём — увидим.

[1] Старший стрелок (нем.)

Из восьмидесяти трёх человек проверку прошли тридцать шесть. Они и стали курсантами. Остальных в тот же день вывезли за пределы школы, и дальнейшая их судьба Максиму была неизвестна. О чём он, впрочем, совершенно не беспокоился. Абсолютное большинство этих людей было сознательными предателями Родины, а значит, вполне заслужили ту незавидную участь, которая им была уготована.

Занятия начались в тот же день.

Для начала новоиспечённых курсантов собрали в актовом зале и объяснили им правила жизни и учёбы в школе.

Объяснял высокий, скуластый, мосластый и лысый старший преподаватель по имени Сударин Александр Игнатьевич.

— Вы уже знаете, что в школе приняты обращения по кличкам. Это не относится к преподавателям, но клички есть и у нас. Моя — Сударь. Сообщаю сразу, чтобы не придумывали своих. Я — заместитель начальника школы, буду преподавать вам топографию и ориентирование на местности. Ну и по хозяйственным вопросам тоже следует обращаться ко мне.

Далее Сударь объяснил, что занятия в школе проводятся каждый день, начиная с восьми часов утра и до семнадцати часов тридцати минут с сорокопятиминутным перерывом на обед. Подъём в шесть, далее умывание и зарядка, потом завтрак, построение и развод на занятия. Отбой в двадцать два часа. Обед с тринадцати часов до тринадцати сорока пяти. Ужин — в восемнадцать часов. С девятнадцати и до двадцати одного часа — личное время. Но и оно часто бывает занято под лекции, общие собрания, просмотр документальных кинофильмов и других мероприятий. С двадцати одного до двадцати двух часов — вечерняя поверка и прогулка по территории школы. Выход в город запрещён. Первые две недели категорически. Потом могут быть послабления при условии отличных показателей в учёбе и безукоризненном поведении. За самовольную отлучку — немедленное отчисление из школы.

— Сегодня и завтра, — продолжал Сударь, расхаживая по сцене, вас будут проверять на наличие тех или иных знаний и способностей, после чего разобьют на группы по двенадцать человек. Первая — группа агентурной разведки. Вторая — диверсионной работы. И третья — группа радистов. Разумеется, каждый из вас, кроме специализации, будет учиться и другим навыкам. То есть основы агентурно-разведывательного, диверсионного и радиодела будут преподаваться всем без исключения.

Ещё до перехода линии фронта Максим вместе с Михеевым и Судоплатовым тщательно разработал не только легенду, но и линию поведения и даже характер новоиспечённого перебежчика Николая Колядина.

— Он, несомненно, человек выдающийся, — рассказывал Судоплатов. — Почти как сам Николай Свят. Но только почти.

— В смысле, чуть хуже?

— Да. Чуть хуже по всем качествам. Если у Николая Свята память практически абсолютная, то у его тёзки — просто хорошая. Если первый видит в темноте и стреляет как бог, то второй видит в темноте чуть лучше обычного человека и стреляет неплохо. Иногда — очень неплохо. Физическая подготовка — то же самое. Показатели отличные, но ничего сверхвыдающегося.

— Всё верно, — подтвердил Михеев. — Николай Свят и Николай Колядин похожи. За исключением идеологии. Николай Колядин люто ненавидит советскую власть и убеждён, что она должна быть уничтожена любыми средствами.

— И великая Германия с её доблестным вермахтом подходит для этого как нельзя лучше, — вставил Судоплатов.

— Именно, — продолжил Михеев. — И ещё. В отличие от Свята, Колядин очень амбициозен и любит деньги. Он искренне считает, что советская власть не может ему дать того, что он заслуживает, ни при каких обстоятельствах.

— А заслуживает он многого, — закончил Максим с воодушевлением. — Самых красивых и сексуальных женщин, самых мощных и дорогих машин, виллы на берегу Средиземного моря, солидного банковского счёта.

— Мало поношенный смокинг, лакей-японец, и главное — слава и власть, которую дают деньги, — улыбнувшись, процитировал Судоплатов.

— Хорошая книга «Золотой телёнок», — сказал Максим.

И вот теперь пришла пора показать, насколько хорошо Максим вжился в роль Николая Колядина.

Оказалось, что неплохо вжился. Это идти на рекорд трудно, а занижать свои умения — запросто.

В тире он легко показал отличные, но не сверхвыдающиеся результаты.

То же самое при проверке памяти, зрения и реакции.

На стометровке «выбежал» из тринадцати секунд.

На километр потратил три минуты двадцать секунд.

Турник, брусья, опорный прыжок — лучше, чем большинство.

Муляж гранаты весом семьсот грамм бросил на сорок метров.

Ну и так далее.

Самым трудным испытанием оказался боксёрский поединок с инструктором по физподготовке и строевой подготовке Ильёй Давыденко по кличке Боксёр. Этот бывший капитан Красной Армии и довоенный чемпион Забайкальского военного округа по боксу в тяжёлом весе был тяжелее Максима килограмм на десять и выше ростом. Сломанный нос и посеченные шрамами брови неоспоримо свидетельствовали о том, что их обладатель и впрямь боксёр. А когда Максим перебинтовал руки, натянул перчатки и вышел на ринг, то убедился в этом окончательно.

— А капа? — спросил он у инструктора.

— Обойдёмся, — ухмыльнулся он. — У нас не соревнования. Да ты не бойся, останутся целы твои зубы, так проверю чуток, на что ты способен. Говоришь, занимался боксом?