— Вот, возьмите.

— Спасибо. Ой, извините ещё раз, а шефа как зовут?

— Кох [1]. Герхард Кох.

— Символично, — улыбнулся Максим. — Спасибо, вы мне очень помогли.

Он поцеловал женщине руку (от чего та неожиданно зарделась) и направился к шеф-повару.

— Герр Кох! — с широкой жизнерадостной улыбкой начал Максим, подходя. — Наконец-то я вижу человека, благодаря которому питаюсь так вкусно и качественно, как, скажу вам честно и открыто, не питался никогда в жизни! Позвольте выразить глубочайшее восхищение вашим кулинарным талантом, а также поблагодарить вас от всего сердца за всё то, что вы делаете для нас, грешных…

Когда Максим хотел, он мог говорить без остановки. Этому нехитрому приёму он научился у одного своего приятеля времён студенческой юности. Тот при желании мог заболтать, кого угодно. Чем частенько пользовался на экзаменах, при соблазнении девушек или неприятных уличных встречах с хулиганами.

Кончилось тем, что герр Кох милостиво согласился приготовить что-нибудь лёгкое и необычное для беременной русской невесты этого безобидного психа по имени Макс Губер, с которым невесть почему так носится всё начальство.

В ходе продуктивной беседы Максим умудрился «нечаянно» свалить на пол стопку алюминиевых мисок, а также большой чайник с кипятком. И, пока, работники и работницы кухни под руководством Коха восстанавливали порядок, перешёл в сверхрежим и опорожнил большую часть фляжки с морфопропином в кастрюлю с гуляшом и остатки — с компотом.

После чего вышел из сверхрежима и кинулся помогать наводить порядок, причитая какой он неуклюжий.

— Идите, идите ужеотсюда герр Губер! — не выдержал Кох. — Не мешайте работать, пожалуйста. Я всё понял, вашу просьбу выполню, но только уходите, прошу вас.

— Ухожу, ухожу, — заверил Максим, прижимая руки к груди. — Ещё раз тысяча извинений.

Вышел их кухни и перевёл дух. Кажется, получилось. Теперь осталось недолго подождать.

К концу двадцать первого века, из которого пришёл Максим, немцы во многом утратили свою любовь к порядку и дисциплине. Но здесь, в тысяча девятьсот сорок втором году, эти их качества были ещё на высоте. Если ужин по расписанию в девятнадцать часов, то он начнётся ровно в девятнадцать часов, и ужинать будут все — от простого солдата и уборщицы до самого высокого начальства.

Все, кроме Максима и Людмилы.

Для невесты Макса Губера была приготовлена жареная форель с картофельным пюре, Максим же и вовсеобошёлся без ужина, сославшись на усталость и отсутствие аппетита.

Полчаса на ужин.

И ещё полчаса на то, чтобы морфопропин подействовал.

Он подействовал, как надо, и к двадцати ноль-ноль в замке Вартбург непробудным сном спали все.

Людмила уже была полностью готова.

— Посиди ещё немного здесь, — сказал Максим. — Мне нужно кое-что забрать и всё проверить.

Он действовал быстро. Нашёл ключи от подвала и забрал, упаковав в большой прочный рюкзак, всю свою корабельную «заначку», до последнего предмета.

Отнёс рюкзак в гараж и уложил его в надёжный, скоростной Horch 830 — служебную машину господина штандартенфюрера Пауля Кифера. Туда же добавил две канистры бензина. Проверил бак (полный).

Заглянул на кухню, побросал в сумку хлеб, копчёную колбасу из холодильника, несколько банок разных консервов, несколько пачек чая, полтора десятка обёрток кускового сахара (по два куска в обёртке). Налил воды в большую флягу.

Зашёл в номер Эрвина Хёттгеса и Хорста Лёра, убедился, что господа учёные спят, как младенцы.

Отобрал для себя гражданский костюм Лёра, несколько рубашек, галстук, а так же его шляпу и ботинки (и костюм, и обувь вполне подошли по размеру). Позаимствовал чемодан и оставил на столе деньги за взятое.

Затем отправился в номер Йегера. Господин штурмбанфюрер спал в кресле, свесив голову на грудь. На полу — номер журнала «Signal», столе — початая бутылка коньяка и бокал.

Максим открыл шкаф, где аккуратно висела форма Йегера. Достал, нашёл в кармане удостоверение личности. Как он и предполагал, удостоверение Йегер поменять не успел, или не захотел, и на фото был изображён ещё без обезображивающего ожогового шрама на пол-лица.

Они с штурмбанфюрером примерно одного роста и сложения. Даже черты лица чем-то похожи — рубленые, чёткие. Носы прямые, подбородки твёрдые, волевые. Глаза разного цвета (у Йегера серые, у Максима карие), но на чёрно-белом фото это не особо заметно. На фото Йегер в фуражке, и это тоже хорошо. Во-первых, головной убор закрывает волосы, которые у Максима темнее, а во-вторых, отвлекает внимание от самого лица.

Здесь же, во внутреннем кармане, Максим нашёл и водительские права Йегера, выданные в тридцать девятом году. Тут на фото штурмбанфюрер выглядел моложе, был без головного убора и в гражданском костюме.

Максим переоделся, надел фуражку и портупею с люгером в кобуре, натянул вычищенные до идеального блеска сапоги, которые так же оказались впору. Посмотрел в зеркало, кривовато усмехнулся — так, как иногда усмехался сам Йегер.

Сойдёт. Не идеально, но сойдёт.

Теперь главное.

Он подошёл к креслу, в котором спал штурмбанфюрер.

Вытащил пистолет.

Этот человек — враг и причинил ему столько горя, что убить его, как говорится, сам бог велел.

Максим передёрнул затвор, приставил ствол к голове спящего.

Один выстрел, и Георг Дитер Йегер больше никогда не встанет у него на пути.

[1] Кох по-немецки значит «повар».

Прошла секунда, потом другая.

— Это, конечно, совершенно не моё дело, — услышал он КИРа, но время уходит. Чего ты ждёшь? Стреляй, давай, и поехали отсюда.

Крайне редко, но КИР позволял себе проявлять инициативу и начинать разговор первым.

— Тебе-то что?

— Как это — что? Сто раз говорил. Ты живой — и я живой. Ты мёртвый, и я мёртвый. Этот штурмбанфюрер спит и видит, как сделать тебя, а значит и меня, мёртвыми. Неужели не ясно? Другие, включая даже Гиммлера и Мюллера, а может, и самого фюрера, думают, как нас с тобой поиметь, и получить с этого наибольшую выгоду, а этот хочет именно убить. Будь его воля, он бы нас давно пристрелил.

— Да, наверное, — согласился Максим. — Но я не могу.

Он разрядил пистолет, вернул патрон в магазин, снова вставил магазин на место, спрятал люгер в кобуру.

— Чистоплюй, — сказал КИР.

— Какой есть, — Максим ещё раз бегло оглядел комнату и вышел.

Проверил посты в замке — все часовые спали беспробудным сном.

На всякий случай прихватил два MP-40 с двумя подсумками и шестью запасными магазинами.

Осталось последнее дело.

Поднялся на самый верхний этаж сторожевой башни. Здесь находилась радиорубка, и была установлена записывающая аппаратура. Не мудрствуя лукаво, Максим расстрелял всю аппаратуру, включая радиостанцию и магнитофоны из автомата. Затем нашёл большую брезентовую сумку, собрал в неё имеющиеся магнитофонные бобины, спустил сумку во двор. Облил бензином и поджёг.

Проследил, как чернеет и плавится в огне магнитофонная плёнка и удовлетворённо произнёс вслух:

— Вот так. Бережёного бог бережёт, а небережёного конвой стережёт.

Затем вернулся к Людмиле.

Та смотрела нанего с тревогой и ожиданием.

— Всё хорошо, — улыбнулся он. — Ты готова?

— Готова, — она поднялась.

— Забыл спросить. Ты из этого умеешь стрелять? — показал немецкий автомат.

— Коленька, — чуть снисходительно улыбнулась она. — Я партизанка. Конечно, умею.

— Извини. Это хорошо. Надеюсь, не придётся. Но на всякий случай имей в виду. Что до Коленьки…- он подмигнул. — Как говорится, назови хоть горшком, только в печь не суй.

— Прости, мне нужно привыкнуть. Ты не представляешь, сколько раз я мысленно называла тебя Коленькой. А вот Максимом как-то не сложилось. Поехали?

— Поехали.

Мотор хорьха завёлся, что называется, с пол-оборота, заурчал тихо и мягко, словно гигантский довольный кот.