— Неужели закончилось? — я отдраил верхний люк, когда мы всплыли в надводное положение, вдохнул свежий ночной воздух Финского залива и выбрался на ходовой мостик.

На пирсе нас уже ждали, поодаль велась швартовка М-96 и М-102. Небо сияло яркими звездами, и мне это не понравилось, хотя было, конечно, очень красиво. Вот только во время войны, когда ты разворошил осиное гнездо врага, лучше старый добрый шторм с затянутым тучами небом.

— Спокойно как, товарищ командир, — следом выбрался на верхнюю палубу боцман Никитин, за ним инженер Пашка Гордов, штурман Вася Веремеенко, старшины и краснофлотцы, наши боевые братья-водолазы.

— Не сглазь, Миша, — отозвался я.

Лейченков и Чурзин скинули сходни, первыми сходили на берег матросы, потом Гордов с Веремеенко и в последнюю очередь я, командир подводного корабля. Мерный плеск волн разорвал яростный вой винтов и очереди зенитных расчетов. Забегали бойцы гарнизона острова.

Немецкие «Хенкели» и «Мессеры» шли волнами, с воем сбрасывая свой смертоносный груз, бомбы взрывались, разносясь по округе осколками. Падали сраженные моряки, вода вспучивалась, поднимаясь вверх фонтанами брызг.

— Все на борт! — приказал я. — Уводим «Малютку»! Заляжем на…

Ощущение было такое, словно меня дернули за привязанный к поясу канат. Беспомощно хватаясь руками за воздух, я пролетел спиной, ощущая, как по лицу течет что-то горячее.

В следующий миг я больно ударился, будто бы об асфальт. Сверху смыкалась соленая морская вода, она заливала лицо, разъедала глаза, потом что-то глухо бухнуло снизу.

Волны сомкнулись, и я перестал видеть. А через секунду кто-то невидимый повернул тумблер, выключая меня и отправляя в небытие…

Море было теплым, я это чувствовал даже через гидрокостюм. Где-то рядом были Мишка и Васька, сослуживцы и верные друзья. Ярко светило солнце, его лучи проходили сквозь толщу воды, и блики играли на коралловом рифе, отражаясь от линзы камеры и защитного экрана часов. Я повернулся, поднимая взгляд на подернутое водной дымкой светило, и внезапно почувствовал, как все вокруг смещается в сторону. Внутри все похолодело, и я инстинктивно начал пытаться схватиться за что-нибудь, словно на резко ускорившейся карусели.

Руки беспомощно барахтались в толще воды, к горлу подкатывала тошнота… Только не это! Нет ничего хуже, когда рвет в гидрокостюме, еще и в дыхательную трубку. Я рванул наверх, к спасительной поверхности моря, чувствуя, что могу не успеть. Раз, два, три, четыре! Ноги в ластах несут меня к солнцу. Раз, два, три, четыре!..

Кажется, я закричал. В глаза бил солнечный луч из заклеенного крест-накрест окна. Высокий сводчатый потолок, лампы в шарообразных абажурах и стены, выкрашенные до середины в рыжеватого цвета эмаль и выше — побелкой. Попытался встать, и не получилось. Ноги и руки крепко привязаны к скрипучей койке с провонявшим моим потом бельем. По обе стороны от меня и напротив стояли ряды точно таких же металлических коек с перевязанными людьми. Сколько — не сосчитать, все плывет и трясется, как на той самой чертовой карусели.

— Сестрички! — заорал кто-то и застучал по стене костылем. — Сестрички! Подводник очнулся!

Осознание, где я и кто я, пришло мгновенно. Я вспомнил, как мы прибыли на Лавенсари, как пришвартовали «Малютки», как начали сходить на берег. И как потом на покрытый темнотой остров налетели немецкие самолеты, остервенело бомбя советскую базу вместе с бухтой, где укрывались подводные лодки.

— Выжил, — произнес я одними губами, пытаясь остановить безумную карусель перед глазами, которая с моим пробуждением только усилилась. Похоже, контузило. Сколько я так провалялся?

Еще спустя миг в голову хлынул целый поток мыслей. Как мои парни? Как Гладилин и Маринеско? Как наш комбриг Сидоренко, который должен был встретить нас и принять мой доклад? И что с Лавенсари, что с захваченным нами Соммерсом? Как после нашего рейда пошла история?

— Товарищ Беззубиков! — молодой женский, даже девичий голос встревоженно звал меня, я нашел взглядом медсестру, попытался на ней сконцентрироваться, но предательский нистагм вновь отправил меня в тошнотворную круговерть. — Постарайтесь не вертеть головой! Закройте глаза!

Я подчинился. Головокружение не прекратилось, но хотя бы ослабло. Потом в палату кто-то вошел, уверенными шагами приблизился к моей койке.

— Спасибо, Лидочка, — раздался мужской голос. — Дайте-ка я осмотрю голубчика. Товарищ Беззубиков, вы меня хорошо слышите?

— Так точно, — попытался бодро ответить я, но вместо этого лишь просипел что-то невнятное.

— Меня зовут Петр Андреевич Куприянов, — представился врач, и в моей голове что-то щелкнуло.

Куприянов! Петр Андреевич! Тот самый легендарный ленинградский хирург, который спас сотни жизней, если не тысячи! Работал в госпиталях еще на полях Первой мировой, сделал много открытий для сосудистой хирургии. Выступал за отмену глухого ушивания ран при огнестреле, и несмотря на критику, настоял на своем, доказав в итоге высокую результативность выздоровления и, самое главное, снижение летальных исходов. И много чего еще полезного сделал для медицины, однако тут я уже не силен, во врачебных делах не специалист.

— Мы вас прооперировали, опасности для жизни нет, но придется какое-то время провести в покое, — тем временем продолжал легендарный хирург. — Потом встанете на ноги и продолжите службу. Голова кружится?

Я кивнул, тут же пожалев об этом, потому как затошнило так, что мне пришлось сделать над собой усилие, подавив спазм.

— Пройдет, — сказал Куприянов. — Лежите и постарайтесь не двигаться. Если захотите в туалет, попросите Лидочку или других медсестер, вам помогут.

В утку, понял я. Пока я как овощ, ходить будет проблематично, меня и пристегнули к койке, потому что я был без сознания — дабы не грохнулся на пол.

— Дайте я вас отстегну, — послышалось шуршание, и ногах сразу же стало немного полегче, потом стало свободней в груди. — Но вы уж постарайтесь не скакать сразу черкесским конем, обещаете, голубчик?

— Обещаю, — хрипло выдавил я. — Спасибо вам, Петр Андреевич.

— Это вы не мне, — по голосу стало понятно, что врач улыбается. — Это вы потом вашему сослуживцу скажете, который вас из воды вытащил. Он, кстати, здесь тоже, в соседней палате.

— Максимчук, — подсказала медсестра Лидочка. — Федор.

На моей лодке такого не было, однако этого парня я знал. Старшина группы электриков с М-102, член экипажа Гладилина. Крепкий парень, и он, получается, меня вытащил из воды после взрыва. А как же мои?

— А как же мои? — внезапно похолодев, я повторил вопрос вслух, не обращая внимания на тошноту. — Как моя лодка? Доктор! Петр Андреевич! Мне нужно знать!

— К сожалению, я не так много знаю, Иван Иванович, — сказал Куприянов. — После атаки на Лавенсари к нам привезли много моряков, после Соммерса тоже было огромное поступление. Но ваши сослуживцы Гладилин и Маринеско уже несколько раз приходили…

У меня отлегло от сердца. Но не до конца, потому что про остальных я по-прежнему ничего не знал.

— И не только они, — добавил врач. — Александр Александрович Крейн звонил, ваши командиры из бригады подводных лодок. Все будет в порядке, товарищ Беззубиков. Наберитесь терпения. А теперь прошу вас меня извинить, поспешу к другим пациентам.

— Петр Андреевич, мы присмотрим! — послышался голос того бойца, что стучал в стену костылем.

— Присмотрим! — загудели остальные. — Это же Беззубиков, он с нами на Соммерс ходил!

На душе потеплело. Здесь было как минимум несколько человек, кто участвовал в операции и выжил. Моряки-катерники, десантники — кто из них точно, пока не знаю, но обязательно познакомлюсь.

— Ребята! — едва доктор и медсестра вышли, я спросил, не открывая глаз. — Соммерс-то наш? Удержали?

— Удержали, товарищ Беззубиков, — заверил меня парень с костылем, которого я уже безошибочно определял по голосу. — Говорят, немцы с финнами его жестко бомбили, как и Лавенсари. Но ничего у них не вышло. Обломали свои гнилые зубы.