— Краснофлотцы! — объявил я. — Братцы! Объявляю командирскую благодарность комсомольцу Борисову Петру Макаровичу за образцовое выполнение задачи по наблюдению за акваторией! Ура, товарищи!

— Ура-а! — пронеслось по подлодке. — Молодчина, Петруха!

— Все молодцы, — дождавшись, пока все утихнет, добавил я. — Каждый был на своем месте, и каждый сработал на отлично при вражеской торпедной атаке. Поэтому мы все сейчас живы. И поэтому выдержим оставшееся время перехода, забрав разведчиков, и уже вместе с ними вернемся домой.

Ответом мне было одобрительное гудение.

Погода испортилась. Идти в надводном положении на винтзарядке было ужасно, и многих даже тошнило. Когда уходили на глубину, наступало облегчение, но ненадолго. Подвсплывать приходилось, невзирая на шторм — зарядить батарею, определить местоположение, радировать в штаб, проветрить подлодку. Центральный пост и отсеки заливало водой, трюмная помпа работала почти без перерыва, откачивая лишнее. Вонь от немытых тел и рвоты стояла угнетающая, а мы еще дошли до шхер, где нас ждали разведчики.

— Ничего, командир, — Гордова после того случая так встряхнуло, что он получил заряд бодрости, которым щедро делился со всеми, и со мной в том числе. — Потолок автономности нами уже пробит. Дальше — только рекорд. Ради такого можно и пострадать.

И ведь он прав! Шли пятнадцатые сутки похода, когда мы подобрались к шхерам и в назначенный час получили радиограмму от Коли Мосяева. Парни нас ждали, живые и невредимые, только были сильно истощены. Хорошо еще, что забирали мы их с пустынного островка, но еще сутки пришлось пропустить из-за большого волнения. Когда залив успокоился, и мы договорились об эвакуации, появилась новая напасть.

— Разлетались тут, — зло проговорил я, заметив в перископ черно-зеленый моноплан с поперечной желтой полосой, а затем и еще один такой же спустя полчаса.

Немецкие «Юнкерсы» модели К.43 в поплавковом варианте, которые финны использовали в качестве разведывательных машин.

— Распогодилось, — отметил Мишка Никитин.

Пришлось снова залечь на грунт, дожидаться чистого неба. Финские «Юнкерсы» патрулировали шхерный район до глубокой ночи, один раз над нами пролетел куда-то в сторону советской стороны длинный 115-й «Хенкель» с острыми хищными обводами фюзеляжа.

— Торпедоносец, — определил я. — Кого-то засекли, гады.

Решение пришло быстро. Мы показали из воды притопленную рубку, Сухарев вышел на связь и передал сообщение о вылетевшем торпедоносце, а Мосяев с парнями под прикрытием сумерек и стремительно портящейся погоды выдвинулись в нашу сторону. Это были уже восемнадцатые сутки похода.

— Давайте, братцы, давайте! — Лейченков с Чурзиным помогали водолазам забраться на корпус и свернуть сдутый резиновый плотик.

— Воздух! — отрывисто крикнул я, заметив в бинокль черно-зеленую точку. — Внутрь, быстро!

Водолазы принялись прыгать, экономя секунды. Да, это больно — приземляться с высоты на железо, — зато давало лишние шансы уйти, не принимая бой.

— Погружение! — скомандовал я, закончив с верхним люком и задраивая нижний.

Ушли мы вовремя, когда «Юнкерс» уже можно было различить целиком, в деталях, а со стороны далекого берега шел еще один.

— Ну, братцы… — Мосяев, Юрпвицс, Звенцов и Зайцев тоже заросли двухнедельными бородами. — Неужели домой?

— Домой, домой, — тепло отозвался я. — Нашли что-нибудь?

— Аэродром, — сообщил Коля. — Маневренный, о котором не знали.

— Жду не дождусь, когда его разнесут, — я хищно улыбнулся. — Товарищи! Возвращаемся!

Подлодка огласилась радостными криками, которые тут же стихли, когда раздался далекий гидроудар.

Полный пофигизм включился примерно на втором часу преследования. Нет, конечно же, я был сосредоточен, уводя «Малютку» от бомбардировки. Но, видимо, настолько устал за последние дни, что решил: будь уже как будет. И стало вдруг легче! Летчики-финны, как и следовало догадаться, засекли нас и передали сторожевым катерам. А те, в свою очередь, помчались на перехват и… из-за спешки атаковали место нашего погружения, когда мы тем временем уже уходили прочь.

И все же на нас снова вышли, что было неудивительно с учетом малых глубин. Силуэт субмарины, даже такой маленькой, хорошо просматривался в толще воды, поэтому мы спешили в район, где нас будет труднее достать. Команда, несмотря на измотанность, работала слаженно, и я еще раз мысленно поблагодарил судьбу за то, что дала мне возможность набраться опыта вместе с моими людьми.

Мы уходили зигзагами, и даже отъявленные комсомольцы, я был уверен, тихо молили Бога, чтобы выбранный курс вывел нас именно на нужную глубину. Туда, где можно залечь на грунт, выждать и только потом идти дальше — на Лавенсари. Там неспокойно, и все-таки это наша земля, прикрытая возвращенным Соммерсом, и переход оттуда в Кронштадт уже будет словно прогулка по слегка дикому лесу. В конце концов, даже у нас в Парголове порой пробегали лоси… В той, прошлой жизни.

— Полная тишина! — объявил я, когда лодка коснулась грунта.

Заглушили и выключили все, что можно, улеглись и уселись кто куда, держа наготове углекислотные поглотители. Подобное у нас уже было, когда мы прятались от противника после Гогланда. Там тоже было страшно, сверху рыскали вражеские ищейки, готовясь забросать нас тоннами взрывчатки. Но сейчас автономность лодки была на исходе, и это значительно осложняло положение.

Оставалась надежда на то, что лежали мы на большой глубине, севернее от Соммерса, и ощущение дома витало даже здесь, в толще воды. Финский залив испытывал нас на прочность, лодка стонала и скрежетала, держа на себе многометровый соленый кисель.

— Жарко… — прошептал кто-то рядом.

Другой тихо молился, думая, что делает это неслышно. И вдруг…

— Жил отважный капитан!..

Мишка Никитин неожиданно пропел известную строчку и затих. Замолкли и остальные, кто стонал, молился или тяжко дышал. Тишина стала густой, ватной, мы словно бы растворились в морской воде, но в голове настойчиво билась песня.

Как смелый командир корабля бороздил океан, тонул, погибал среди зубастых подводных хищников — ну, это точно про меня! Именно акула отправила меня сюда, в это время, к этим отважным парням. И здесь я стал тем, кем не стал в прошлой жизни. Моряком. Настоящим! Командиром подводного корабля. И простая песенка, написанная еще в двадцатых годах, вдруг зазвучала в каждой клеточке моего тела.

«Только смелым покоряются моря!»

Стало вдруг так легко, как не было ни разу до этого. Даже когда включился мой пофигизм еще на малых глубинах. И я понял, почему так и в чем разница. Там я положился на судьбу и был готов ко второй смерти. А сейчас… Сейчас я просто успокоился. Не смирился, нет! Взял себя в руки и стал терпеливо ждать. Пресной воды почти нет, а с появлением на борту группы Мосяева, считай, что и вовсе кончилась. Так мы же ее сейчас и не пьем! А потом, на Лавенсари и тем более в Кронштадте да в Ленинграде — насытимся, насколько это возможно. Воздуха мало? Ничего, его точно больше, чем терпения у финнов. А еще…

Рядом Соммерс! Наш, советский, отвоеванный кровью и потом! Там родной гарнизон с захваченными финскими пушками, там наблюдатели, и активные действия вражеских судов поблизости точно их рано или поздно заинтересуют. Заинтересуют и не понравятся. Так что — живем, братцы!

С этой мыслью стало еще спокойнее. И уверенности прибавилось столько, что начало переваливаться за крышечку. Час, другой, третий, пятый — все прошло хоть и уныло, но точно не в безысходности. Потом я принял решение.

— Всплываем!

Мысли и тело рвались наружу, на поверхность, но я сдерживал себя, чтобы передать правильный настрой экипажу. Мы внимательно прослушали горизонт, высунули перископ и, когда наконец всплыли, вышли на связь.

— Точку рандеву подтверждаю, — сообщил Коля Сухарев, поймав ответную радиограмму из штаба. — Встречайте эскорт.