— Не дурак, — подтвердил Батя.

— Спасибо, друзья, — твердо сказал я. — Для меня это важно — то, что вы верите. Значит, споемся и дальше.

— Споемся, — улыбнувшись, кивнул Маринеско. — И станцуемся, если надо.

За картами мы провели несколько часов, не прерываясь. Подолгу рассчитывали каждый участок маршрутов, в моем случае выбирая между длитетельностью перехода и безопасностью.

Долго идти нельзя, у меня на борту на сей раз будет куча народу, и запас автономности «Малютки» здесь близится к критическому: штатная численность экипажа восемнадцать человек, разведчиков пятеро, как сказал Прохватилов, и еще Рывчин. Итого двадцать четыре человека, а это воздух, вода и продовольствие, которых не напасешься.

Прикинув расстояние и оценив возможные препятствия в пути, я сам решил двигаться коротким южным маршрутом. Минные заграждения там приличные, и с тех пор, как мы форсировали их в одном из походов, прошло немало времени, немцы с финнами точно расширили опасную зону. Однако в центральной части рубежа и глубины повнушительнее, и мины пореже, у больших берегов их обычно сильнее наваливают.

И еще при этом нужно учитывать подводную шумопеленгаторную станцию, которую финны поставили у Южного Гогландского маяка. От нее придется держаться подальше, лучше прижаться к Виргинам, опять же учитывая местную банку, то бишь отмель. Зато дальше станет легче, и к Нарвскому заливу, который неплохо знал прежний Беззубиков, мы подойдем уже гораздо быстрее.

Тут я задумался. Сначала туда должен был пойти Маринеско, все вроде как даже утвердили, но потом Александра Ивановича заменили на меня. Еще и Рывчин со мной пойдет, как я помню, чтобы доказать мою надежность. Уж не ловушка ли это наших спецслужбистов? Надеюсь, что до такой комбинации — якобы, спровоцировать псевдошпиона — они не додумались. Глупо и обидно, но мы не барышни кисейные, чтобы обижаться. Мы будем дело делать, и пройти все должно идеально.

И ни мне не придется краснеть, ни Илье Ароновичу, ни Бате.

Дни до выхода в море промчались быстро. Готовили лодку, с особыми усилиями работая над автономностью — пусть маршрут я и выбрал короткий, но народу со мной пойдет действительно много, и лучше перебдеть, чем недобдеть. И еще мне не нравилось, что предстоящая операция готовилась в обстановке большой секретности. С нашей-то стороны все было как обычно, а вот ни состав десанта, ни конкретную точку высадки, ни деталей самого задания для разведчиков я не знал в полном объеме, как потом выяснилось, аж до выхода в море.

— Не могу рассказать, Ваня, не обессудь, — разводил руками Прохватилов, который был посвящен глубже, но делиться не имел права.

Впрочем, не могу сказать, что секретные операции были для меня в диковинку. В своей прошлой жизни мне доводилось работать с разведчиками, и неведение в этих случаях было привычным явлением. Но именно здесь почему-то меня не отпускало нехорошее предчувствие. Как будто недоговаривают специально, и именно мне и моей команде.

Дел у меня по-прежнему хватало, и одним из них было шефство над 79-й «Малюткой» и ее горе-командиром. Мне приходилось наведываться на «Судомех», чтобы практически живший теперь прямо там Кочетов не расслаблялся. Хорошо, что вместе со мной на завод приезжал Рамазанов, и его бесценный опыт был всегда уместен.

— Состояние своей лодки ты, Костя, должен знать, как свое собственное, — говорил он усиленно кивающему старлею. — Вот болит у тебя голова или, скажем, живот. Ты это знаешь, потому что чувствуешь, как надо и как не надо. Как должно быть и как неправильно. Вот и считай, что «Малютка» — это часть твоего организма. Сама она тебе не расскажет, что у нее болит, это обязан делать ты за нее. Умей видеть, слышать, анализировать. Вода идет через перископ, шум винтов какой-то неправильный… Понимаешь?

— Да понимаю, — оправдывался Кочетов. — Но ведь все это с опытом приходит. Как я по лодке на стапеле догадаюсь, что у нее неисправно?

— А ты что, Константин Семенович, — интересовался я, — когда на других лодках ходил, не замечал ничего? Ты же вроде как в помощниках командира числился!

— Числился, — многозначительно повторял Рамазанов, и этим было все сказано.

Сам Кочетов лишь разводил руками. А потом снова учудил.

— Это кто тебя так? — удивился в один из визитов дивмех, глядя на Константина Семеновича, и я с не меньшим удивлением заметил наливающийся краской фингал под его правым глазом.

— Об кронштейн ударился, — покраснев, ответил старлей.

— Выпил, что ли, опять? — строго спросил Рамазанов.

— Да не пил я! — набычился Кочетов. — Что, один раз человек оступился, и сразу его в расход? Вон, некоторые и не единожды…

Он вдруг осекся, и я уловил его бегающий взгляд. Кажется, Костик меня имеет в виду, но «кажется» к делу не подошьешь. Это вон Розин слухи и домыслы в работу пускает, а я такой метод не приемлю.

— Не единожды, — повторил я. — Но когда человек хочет исправиться, ему, Константин Семенович, ничего не мешает. Ты на некоторых, как сам говоришь, не смотри. Отвечай за себя. А то плохому танцору сам знаешь, что мешает…

— Отсутствие опыта? — не понял отсылку Кочетов.

Похоже, то ли он вправду не знает, то ли эта фраза еще не в ходу.

— Нежелание этим опытом обзаводиться, — ответил я. Потом все же добавил. — А еще яйца.

Дивмех отреагировал здоровым хохотом, Кочетов несмело заулыбался, и атмосфера вроде бы разрядилась. А на «Малютке» дела уже двигались — двое рабочих варили поврежденное ограждение мостика.

— Так что старайся, Константин Семенович, — закончил я мысль. — Неси с гордостью звание советского подводника и соответствуй ему. И жизнь тогда будет другой совсем.

По выражению лица Кочетова было непонятно, проникся он или нет. Ну да ничего, выправим.

Сдавали мою «Малютку» на милость дивмеха в юбилей Октябрьской революции — седьмого ноября. Но празника как такового не было, война все же. Хотя партсобрание экипажа мы все-таки провели.

— Поход нам, балтийцы, предстоит сложный, — говорил я. — Опасный, с нахождением у временно чужих берегов. И в этом походе нам предстоит использовать не только свои знания и свой опыт, но и большевистскую выдержку. Смелость, отвагу, готовность умереть за братьев по оружию, за советский народ и за Родину. Уверен, что кандидаты в партию настроены так же, как действующие коммунисты с партбилетами.

— Не сомневайтесь, товарищ командир, — своими внимательными глазами открыто смотрел боцман Никитин. — Не подведем. Партия ведь в умах и поступках, а не в партбилетах.

— Точно! — добавил моторист Соколовский, тоже пока еще кандидат.

— Достойно, — одобрил я. — Рад, что у нас с вами общий настрой. А вообще, парни, от нас ждут подвигов, и мы их обязательно совершим.

— Ура! Служим Советскому Союзу! — отозвались подводники.

— Вот жалею я порой, товарищ Беззубиков, что вы не в политотделе, — раздался позади голос Рывчина, и к нам подошел сам Илья Аронович.

Погода стояла ноябрьская, «Малютку» и пристань покрывал мокрый снег, который таял медленнее, чем падал, но никто от холода не ежился.

— Пока от меня, я надеюсь, больше толку на лодке, Илья Аронович, — ответил я, отдав одновременно с парнями честь Рывчину, а потом пожал протянутую мне крепкую ладонь.

— Не надейся, а будь уверен, — улыбнулся тот и вдруг посерьезнел. — Ваня, на пару слов.

Мы отошли чуть подальше, и Рывчин заговорил вполголоса.

— Во время похода, Ваня, не поддавайся на провокации. Что бы ни было, положись на меня, понял?

— Так точно, Илья Аронович. А можно подробнее?

— Меньше знаешь, крепче спишь, — отрезал Рывчин. — Не думал, что когда-нибудь тебе так скажу, но поверь. Вон, кстати, наши попутчики.

— Вовремя, — усмехнулся я, и Илья Аронович лишь пожал плечами.

К набережной подъехала полуторка, в кузове которой сидели моряки, что тут же принялись разгружать мешки с экипировкой. Трое из них мне были знакомы — сам Прохватилов, Коля Мосяев, которому я обрадовался как родному, и Пашка Фролов, работавший с Маринеско. Других я еще не видел, а потому не знал, но уже на расстоянии было заметно: двое держались с «дьяволами», третий словно поодаль. Этот, по всей видимости, и есть из армейской разведки.