— Дорогие товарищи! — начал Владимир Филиппович Трибуц. — Война продолжается, и война страшная. Но страна не сдается, и вы замечательный тому пример. Не буду говорить долго, просто напомню, ради чего мы здесь собрались. Партия и правительство во главе с товарищем Сталиным высоко оценили ваш ратный подвиг! Благодаря успешной операции под красное знамя вернулся остров Соммерс. Отличились экипажи сторожевых кораблей, торпедных катеров и подводных лодок, водолазы и десантники-моряки. Совместными усилиями вы прогнали финского оккупанта с советской земли. Пусть этот маленький, но важный остров станет началом большого перелома! Пора освобождать Ленинград, Ригу, Таллин! Пора гнать фашистскую гадину в ее поганое логово! Я верю, товарищи, что мы с вами сдюжим! Если каждый из нас будет так сражаться — каждый день, каждый час, каждую минуту! — недолог тот самый момент, когда мы отметим большую победу. Помните: великое начинается с малого! Ура, товарищи!

— Ура! Ура! Ура-а-а! — разнеслось над палубой бывшей императорской яхты.

Я тоже кричал, чувствуя, как в легкие врывается свежий воздух с Невы. И ощущал всей душой причастность к действительно великому делу. В точку сказал Трибуц, я с ним согласен полностью. И горд тем, что сам прикладываю к этому руку.

Эйфория захватила меня, окончательно отогнав привычное по госпиталю недомогание. Я был полон сил, энергии и желания продолжать то, что стало символом моей новой жизни. Биться с врагом на воде и под водой.

— Поздравляю, товарищ Беззубиков, — дошла очередь до меня, и командующий Балтийским флотом пожал мне руку, одновременно вручая высокую награду. — Орден Красной Звезды у вас уже есть, вы его заслужили по праву. А теперь носите с гордостью Орден Ленина. Верю, что будут еще. Надеюсь, что уже скоро мы встретим вас из очередного боевого похода салютом и поросенком на подносе.

Последняя фраза кому-то могла показаться странной или даже смешной, но только не морякам-подводникам. Такая сложилась традиция, что вернувшуюся домой команду именно так и встречают.

— Служу Советскому Союзу! — отчеканил я.

Потом наступило короткое время, когда мы могли обменяться друг с другом рукопожатиями и обменяться впечатлениями. Долго задерживаться не получится — дел невпроворот. Нужно было готовить лодки к новому походу и планировать с Батей новые спецоперации. Вот и он, кстати.

— Ваня, — он сгреб меня в охапку, как белый медведь полярника под добродушный смех сослуживцев. — С возвращением, товарищ командир! И с высокой наградой!

— И тебя, Василич, — ответил я, похлопав по плечам. — Простите, товарищ старший лейтенант.

— Не зря, не зря готовились, нервничали, — подошел еще один Василич, командир М-102 Петр Гладилин.

— Беззубиков! — следующим, кто добрался до меня сквозь толпу ближайших товарищей, был наш комдив Петр Антонович Сидоренко. — Поздравляю, капитан-лейтенант! И… спасибо тебе за М-90! Кстати, еще одна хорошая новость для тебя: будем трудиться вместе в специальной рабочей группе. Рад?

— Так точно! Конечно рад, Петр Антонович!

Он еще раз пожал мне руку, и я вспомнил, что командир дивизиона «Малюток» раньше как раз ходил на лодке, которую скоро вновь должны ввести в строй. Интересно, кстати, как сложится в этой истории ее судьба? Кто будет новым командиром М-90 — Юра Руссин, штурман Гладилинской М-102, или оставят Эпштейна с учетом того, что лодку вернут быстрее? И, что особенно приятно, с моим непосредственным участием!

— Вася! — едва успевая отвечать на приветствия и поздравления, я наконец-то добрался до Веремеенко. — Поздравляю тебя, штурман!

Он немного осунулся, сразу видно, что тоже человек в госпитале пролежал, но глаза были ясные, взгляд цепкий, а крепость рукопожатия ничем не отличалась от того, что было раньше.

— Рад тебя видеть, Иван Иваныч! — сказал штурман, мы обнялись.

Над головами сквозь рваные облака сияло солнце, и на мгновение могло показаться, что наступил мир. Вот только до настоящей большой победы пока было еще далеко, даже Ленинград все еще был в блокаде.

И все же на лицах балтийцев было столько решимости, столько уверенности в собственных силах, что и у меня не возникло ни малейших сомнений. Мы выиграем эту войну!

— Ваня, — раздался рядом голос нашего комдива. — Поехали, нас ждут на заводе имени Жданова.

Орест Фёдорович Якоб до того, как стать известным конструктором, прошел путь от кочегара второго класса до инженера на ленинградском заводе имени Жданова. Но очень скоро его карьера круто пошла вверх, и когда я так говорю, то имею в виду карьеру здорового человека, а не очередного папенькиного сынка, с которыми мне доводилось встречаться в реальной жизни. Нет, этот серьезный и уже немолодой мужчина в строгих очках достиг высот собственной головой и достойным трудом. Он и держался именно так, как подобает таким людям: уверенно, независимо и в то же время без мессианства и жречества. Простой главный конструктор, вот такой вот оксюморон, как говорила одна из моих бывших в прошлой жизни, учительница литературы.

— Рад познакомиться с вами, Иван Иванович, — Орест Фёдорович, ожидающий нас на территории завода, протянул мне ладонь.

— Взаимно! — я ответил на рукопожатие.

— Что ж, давайте сразу к делу.

Якоб жестом предложил следовать за ним. Вместе с группой инженеров, заводских и дивизионных, нас повели к лодке: меня, комдива Сидоренко, Руссина, которого недавно назначили флагманским штурманом дивизиона «Малюток» и Семёна Эпштейна, официального командира М-90.

— Расчеты, проведенные инженерами, показали, что изначальный план получается весьма рискованным, — принялся рассказывать конструктор, подведя к лодке. — Напомню, хотели подтянуть «Малютку» на самую кромку пирса, загерметизировать и сбросить на воду. Но возник нюанс.

М-90, точь-в-точь как моя М-98, сиротливо стояла у стенки завода, уже изрядно побитая и поцарапанная, причем видно это было даже в начинавшихся сумерках. Завод хорошо простреливался немецкой артиллерией и минометами — несмотря на некоторые успехи, нашим не удавалось выбить противника от больницы и завода «Пишмаш», всего в трех километрах от стапелей. Фашисты вели постоянное наблюдение за верфями и чуть что начинали обстрел. Нередко прилетали «стервятники», а в темное время суток со стороны вражеских позиций запускали «люстры» — осветительные снаряды, которые сводили на нет все попытки замаскировать работы.

— С плавучими кранами так и не вышло? — без особой надежды уточнил Семён.

— Сразу же начинают бомбить, — покачал головой пожилой мастер-заводчанин по фамилии Щедров. — Пробовали несколько раз, и все без толку. Почти сразу же приходилось плавучие краны отводить. Они же высокие, их издалека видно. Даже авиаразведка не нужна.

— Понятно, — вздохнул Эпштейн. — Смотрю, по лодке еще несколько раз попали.

Он немного порастерял свой прежний пыл — на радостях, когда ко мне в больницу прибегал, думал, что все произойдет быстро. Но на заводе тянули, и их можно было понять: во время одного из обстрелов погиб рабочий, и терять людей просто так никто не хотел. В то же время и лодка с каждым разом теряла «товарный вид». И леший бы с ним, в боевом корабле не красота важна. Вот только в любой момент дело могло дойти до пробоины.

— Последняя надежда на способ, предложенный Иваном Ивановичем Беззубиковым, — Орест Фёдорович показал на стенку у самой воды. — Видите?

— Уступ, — сразу же понял я. — Есть риск, что подлодка массой почти две сотни тонн заденет за него, и… считай, что просто отправим ее на свалку.

— Именно, — кивнул конструктор. — Но вашу идею мы доработали, и все сходится.

На миг мне стало неловко. Все же идея-то не моя, а самого Якоба. Но тут же я успокоился: у меня не было точных расчетов и эксизов, я лишь навел конструктора на его же мысль чуть раньше, а вся математика — как раз его собственный вклад.

— Осадка баржи станет своего рода подушкой, смягчит падение лодки в воду, — резюмировал Орест Фёдорович. — Предлагаю, товарищи, немедленно приступать.